Мне снится нож в моих руках - Эшли Уинстед

Куп подошёл ко мне; его лицо было окружено нимбом из конфетти.

– Ты похож на маньяка, – сказала я ему. – Ангел духа колледжа.

Он дал мне зажигалку.

– Давай, мы оба знаем, что ты хочешь.

Потом он глянул на меня; вернулся тот взгляд, только для нас двоих; всё ликование, смех, взрывы отодвинулись куда-то на задний план. В первую очередь именно возвращение этого взгляда заставило меня взять зажигалку и дотронуться пламенем до фейерверка.

– Джессика-бунтарка! – закричал Куп одновременно с тем, как из римской свечи вылетел фейерверк.

Я закрыла лицо руками и сквозь пальцы смотрела, как он долетает до верхней точки и распускается, осыпаясь будто бы светящимися бриллиантами.

Платформа приблизилась к сцене. И, впервые в жизни, мы оказались лицом к лицу с ректором, который стоял в центре, сжимая в руках высокий микрофон. Даже отсюда я видела, что лицо его побагровело.

– Будут любезны все студенты, – рявкнул он, – которые желают оставаться студентами этого университета немедленно прекратить огонь!

* * *

Мы стали героями. Не для администрации, конечно – те спровадили нас прямиком в кабинет ректора в Блэквеле, где нам пришлось час прождать только для того, чтобы на нас поорали за «неприличное поведение, несанкционированные фейерверки, жалобы от разгневанных студентов Чапмен-Холла». Ректор всё допрашивал Купа – единственного из нас, кто отказался надеть рубашку – как будто именно он был тайным зачинщиком этого всего. Но бороться приходилось ещё и с Минтом с его семейным влиянием, и с Фрэнки, звездой футбола. Так что в конце концов он выдал нам два месяца исправительных работ и строгое предупреждение не влипать в неприятности следующие три года.

Нет, администрация нас ненавидела. Но вот студенты…

Той ночью мы вошли на вечеринку в честь встречи с выпускниками братства «Фи Дельта» – все семеро вместе, рука в руке – и замерли, ошалев. В фойе здания с лестницы свисал баннер с нашей платформы – тот самый, на котором мы зачеркнули «Чемпионы Чапмен-Холла» и написали «Ист-Хаузская семёрка».

– Ни фига себе, – выдохнула Хезер. – Они его спасли.

Общежитие братства было чистым безумием. Народу там было больше чем обычно: обычные студенты плюс выпускники, последние – по большей части чистенькие нарядно одетые юристы и банковские менеджеры в дорогих джинсах. Парень, стоявший на лестнице сверху, заметил нас и показал на нас бутылкой с пивом: «Ист-Хаузская семёрка!»

Все в фойе развернулись; все взгляды направились в нашу сторону.

– Это те стрикеры с парада! – закричал кто-то. – Которые стреляли в ректора!

Комната наполнилась свистом и восторженными воплями.

– Вы должны были победить! – закричал кто-то из толпы.

Старшекурсник из «Фи Дельты» выскочил вперёд и вцепился в руку Фрэнки.

– Чувак, у вас стальные яйца! – Он обнял одной рукой Джека за плечи, а потом подмигнул мне и Хезер. – Но серьёзно, что сказал Чанс? Вас же не выгнали? Потому что вы, клоуны эдакие, просто рождены для «Фи Дельты». – Он игриво ударил Минта в плечо. – А ты! Тот ещё баламут, кто бы мог подумать? Я в восторге.

Он потащил ребят в сторону бара. Я подняла бровь им вслед. Если Фрэнки и Джек до сих пор не были кандидатами в члены братства из-за собственных достоинств, теперь они определённо ими стали.

– Идём, – сказала Каро, дёргая меня за руку. – Потанцуем!

Я обернулась, осознав, что с тех пор, как мы вошли, я не видела Купа – куда же он так быстро запропастился? – но Каро уже тянула меня за руку. Оказалось, что популярность снискали не только ребята. Как только мы зашли на танцплощадку, толпа расступилась, а танцоры развернулись, чтобы сказать нам, что им понравилась наша платформа, наши бикини, что мы – глоток свежего воздуха, диверсанты, подорвавшие администрацию и традиции праздника встречи с выпускниками. Мы смеялись над их комплиментами, но поправлять их не стали; мы не сказали: «Мы хотели только мести, всё остальное было случайностью». Мы только улыбались и пили то, что они нам давали.

Одна Кортни не была под впечатлением. Она зыркала на нас из угла танцплощадки, где стояла в обычном для неё окружении девчонок, одетых как дешёвые версии её самой. Они шептали, прижимались ближе и хотели, чтобы её свет отражался в них. Я почти пожалела её – но сейчас я могла себе это позволить. Ист-Хаузская семёрка могла бы быть восьмёркой, но она поставила не на то. Теперь у нас была слава, а её забыли. Я уже чувствовала, как между нами растёт стена – невидимая, но осязаемая.

Хезер не обращала на Кортни никакого внимания, вертясь по танцплощадке с вытянутыми руками. Мы сегодня поменялись платьями: на ней было моё розовое платье, которое завязывалось на спине, а я надела чёрное платье, которого жаждала с того дня, как увидела как она покупает его в магазине, хоть и бледнела при воспоминании о ценнике. Когда мы готовились к празднику, она спросила:

– Хочешь взять поносить? – И это был даже не вопрос. Я сразу же повернулась к её шкафу и уставилась туда, где висело это платье: тонкая, как шёпот, переливающаяся ткань. Но я не могла признать, что хочу его, пока она не сказала:

– Я надену твоё. Равноценный обмен. – Тогда это было нормально. Она надела моё розовое платье и сказала:

– Сидит идеально, – а потом своему отражению в зеркале, дёргая за бант. – Очаровательная простота.

Это самое слово – «простота» – заставило меня кое-что осознать. Заставило меня вспомнить, что она вчера сказала Кортни, защищая меня: «Не обижай слабого». Имея в виду, что, мол, да, я – друг Хезер, но она меня видела вот так: ниже себя.

Я всё равно надела её чёрное платье. Так что может быть, я и была ниже.

Песня сменилась на что-то, что Фрэнки любил запускать по кругу в своей комнате, и из-за угла появился Джек с бутылкой виски в руке; его некогда идеально, как у мистера Роджерса, причёсанные волосы были растрёпаны по всему лбу, как будто он уже успел побузить.

– Это моя песня, – сказал Фрэнки, выскочив на танцплощадку следом за Джеком и так быстро потеряв равновесие, что Джеку пришлось схватить его, чтобы удержать на ногах. Ни на мгновение не остановившись, Фрэнки подскочил к Каро и поднял её за пояс. – Кто-нибудь тебе говорил, что ты крошечная?

– Но великая, – сказал Минт, входя за ними с ещё одной бутылкой виски в руках, разрумянившийся, с ярко горящими глазами. Пьяный. – Наш шпион «Ист-Хауза».

– Прекрасный диверсант! – Нараспев проговорил Джек.