Совиные врата - Андреас Грубер

Это зрелище напомнило мне кровавую бойню с забитым тюленем. Что Гарпун опять натворил! Неужели этот варвар не мог хотя бы один день продержать свой нож в ножнах?

— Хорошее мясо оставим, требуху раздадим остальным собакам.

Гарпун вытер нож о штаны.

Меня мутило. Я с отвращением отвернулся. По лицу Марит я понял, что на этот раз и её это немного задело.

— Такого больше не должно повториться, — сказала она. — Мы не можем потерять ещё одно животное.

Впрочем, я не знал, говорила ли она это по убеждению или лишь затем, чтобы успокоить меня.

В час дня, несмотря на бурю, мы снова двинулись по однообразной местности. Как и предсказывал Хансен, вскоре мы достигли устья фьорда Хорнсунн. Оттуда путь пошёл вдоль берега в глубь суши.

Мою надежду на то, что во фьорде погода улучшится, развеяли страшные ветры. Через пять часов и восемнадцать пройденных километров мы были окончательно измотаны.

Не знаю, откуда взялись силы поставить палатку: на это ушёл последний запас. Впрочем, не мне одному приходилось тяжело. Гарпун харкал кровью. Остальные этого не заметили, но от меня не укрылся красный след его кашля. К тому же нос у него побелел — первый признак серьёзного обморожения.

Если этот безумец обращается с собственной жизнью так же небрежно, как с жизнью своих собак, нас ждут мрачные времена.

Я отправил его в палатку первым и велел растирать нос, чтобы к нему вернулась кровь. Кроме того, на щеках у Гарпуна виднелись бледные пятна обморожения, которые не так-то легко должны были исчезнуть.

После ужина я осмотрел его распухшие ступни; они явно указывали на цингу.

— Ты плевался кровью, — сказал я.

В палатке стало тихо. Я повторил свои слова, но каюр только отмахнулся. Его упрямое пренебрежение доводило меня до бешенства. Наконец я подполз к нему.

— Открой рот!

Не дожидаясь ответа, я силой схватил его за челюсть. В лицо ударил запах спиртного. Слизистые и дёсны Гарпуна выглядели ужасно. Значит, подозрение, возникшее у меня ещё на борту судна, было верным.

— Признаки цинги!

— Отстань. Со мной всё в порядке.

На меня снова устремился ледяной взгляд норвежца, от которого по спине пробежал холодок, — тот самый, что когда-то на борту «Скагеррака». Но что я мог сделать?

Мог ли я заставить упрямого норвежца изменить образ жизни? Он слишком много пил и, должно быть, уже много лет питался неправильно — теперь привычки мстили ему. Но дело было не только в этом. Он исхудал и выглядел больным: глубоко запавшие глаза, сырно-бледный, мертвенный оттенок кожи на лбу. С ним было что-то неладно.

Я бросил на Хансена тревожный взгляд. Ни от него, ни от остальных состояние Гарпуна не укрылось. Пока они переговаривались, Гарпун сидел в стороне, молча.

Однако то, что другим было ненамного лучше, многое сглаживало. У Кристиансона, Вангера и у меня вздулись большие волдыри; мы вскрывали их и выдавливали скопившуюся жидкость. Перед сном обмотали ступни влажными компрессами. У Марит тоже появились первые признаки обморожения на пальцах ног и пятках.

В эту ночь я был слишком устал, чтобы сделать в дневнике хотя бы короткую запись. Я хотел спать, только спать, но всё равно пролежал без сна половину ночи.

Пока стенки палатки хлопали на ветру и резко щёлкали, мысли мои кружили вокруг того, какую неизвестность принесёт следующий день. В этой глухой оторванности от мира новая угроза могла появиться в любую минуту.

Все новые книжки тут: Торрент-трекер и форум «NoNaMe Club»

ГЛАВА 14

К тому времени было уже пятнадцатое августа. Буря не стихала и доводила холод почти до нестерпимости. При морозе в тридцать два градуса снег колол щёки, точно стеклянные осколки.

Мы продвигались медленно. Гарпун брёл рядом со мной, всё неувереннее переставляя ноги. Он всё чаще отставал, несколько раз падал и пытался ползти дальше на четвереньках.

Потом мы вышли на ледяную плиту. Когда он снова рухнул, а я не успел его подхватить, большой компас у него на поясе разбился.

Хансен не сумел починить прибор, и мы оставили ненужные теперь обломки на льду. Все понимали, что это значит, но никто не произнёс ни слова. Весь день над нами висело застывшее молчание; лишь изредка его нарушали поскуливание собак да хруст сапог, проламывавших снежный наст.

Во время перехода у меня было достаточно времени, чтобы думать: о родителях, о Кати Блум, о собственном будущем и о смысле этой экспедиции, который я всё чаще ставил под сомнение. Снова вспоминались рассказы деда — обрывками, эпизод за эпизодом. Но ведь, в конце концов, я сам этого хотел.

Я не обрёл бы покоя, если бы не испытал тяготы этого ледового похода на собственной шкуре. Мучили ли такие же сомнения Скотта и Амундсена? Не ждала ли их на Южном полюсе та же участь?

Я снова думал об отце, который предостерегал меня от этой поездки. Он говорил, что я не создан для сурового Севера. Моё место — рядом с ним, со стетоскопом в руке, а не с поводом ездовой собаки.

Я не знал, гожусь ли в самом деле для подобных приключений, но одно понимал совершенно ясно: жизнь врача не по мне. Это стало очевидно ещё во время учёбы.

Одно дело — пятилетним мальчишкой сидеть у отца на коленях, слушать через стетоскоп его и собственное сердцебиение — одно глухое и тяжёлое, другое звонкое и взволнованное, — помогать ему в работе, сворачивать марлевые бинты, мыть миски или иногда даже набирать шприцы.

И совсем другое — идти по стопам доктора Эриха Бергера, блестящего хирурга, преподававшего в Венском университете. Эти следы были для меня слишком велики. А главное — они вели туда, куда я сам идти не выбирал.

Мне нужна была собственная жизнь — и, по-видимому, её поиски увели меня от отца так далеко, как только было возможно.

Постепенно мысли потускнели, и я снова ощутил окружавшие меня снег и холод. В тот день мы впервые попали в густой ледяной туман и потому прошли меньше пятнадцати километров.

— Я тревожусь за Гарпуна, — однажды во время пути шепнула мне Марит.

Эта тревога давно уже жила во мне.

Вечером, в палатке, пока Хансен и остальные всё ещё переживали потерю большого компаса, меня мучило другое: испуганный взгляд Гарпуна и