Варшавский договор - Шамиль Идиатуллин

Получилось тик в тик, как в королевской Англии. Даже в просторной и пустой, кстати, приемной посидеть не удалось – Жарков увидел сквозь раскрытую дверь, сложно махнул рукой, приглашая гостя раздеваться-проходить и отпуская провожатого.

Разговор тоже получился вполне английским. Кэрролловским даже.

Жарков смахивал на отставного полковника, строгого, но справедливого – и с пригашенной бровями искоркой. Он тепло поприветствовал, еще теплее попросил документы, охотно порадовавшись утомленной реакции собеседника, со вкусом прочитал имя-отчество – корпоративная традиция у них такая, что ли, – осведомился, чем может быть полезен, на десятой буквально секунде кивнул и начал вещать.

Дорогой Денис Валерьевич, вещал он, стратегические интересы страны, вещал он, и Чулманск – существенная часть этих интересов, вещал он. Останавливался, с непонятной иронией оглядывал гостя и продолжал: завод должен работать, прежний владелец этому противился – противился, следовательно, национальным интересам, а это вредно и ненужно. Стало быть, его нынешнее местопребывание юридически и исторически обусловлено и неизбежно. Кто пойдет против национальных интересов? Я – нет. Вы, наверное, тоже, так, Денис Валерьевич.

Денис Валерьевич хотел поинтересоваться, а кто это так лихо определяет национальные интересы и сносит неинтересы. Но это тоже было лишним. Он спросил про другое: а что, если развитие ситуации в Чулманске не устраняет ущемление национальных интересов, а переносит ущемление, ну, скажем, на другой бочок.

– Это как? – поинтересовался Жарков легко, но со значением. Недобрым.

– Ну, допустим – просто допустим, хорошо? – что Неушев, это как раз бывший владелец, не виноват, что внедрению «Морригана» он не сопротивлялся, а хотел все сделать по правилам и чтобы, это, обеспечить надежность производства и продукта. Соответственно, нынешний, скажем, форсаж – он эту надежность подрывает, а следовательно, и национальные…

– Достаточно, – сказал Жарков с лицом, которое будто сроду не улыбалось. – Я вас услышал и хочу предупредить: вы в минуте от нарушения конвенции.

– Простите?..

Жарков покусал губу, разглядывая собеседника, и снова сделал лицо умеющим смеяться.

– Ах вон как, – сказал он. – Хорошо. Лекции вам читать у меня ни права нет, ни времени – сейчас делегация подтянется, важные переговоры, так что уж простите. Вот вам короткий емкий совет: доложите начальству, скажите, что Жарков указал на опасность нарушения конвенции. Если начальство тоже не в курсе, пусть обратится по инстанции, под кем вы там – Аксючицем, нет, Тракеевым, скорее, так? И вот он пусть все вам объяснит – ну или без объяснений приказ даст, не знаю уж, Леонид Александрович, как у вас в Лесу принято.

– Не понял, – сказал Соболев, холодея.

– Это нормально, – спокойно сообщил Жарков, вставая. – У вас начальник есть, непосредственный? Вот его и спросите. Все, время. Всего хорошего.

Соболев еще пару секунд посидел перед человеком, который видел законспирированные ФИО сквозь документы прикрытия и небрежно швырялся фамилиями замначей СВР, произнесение которых вслух было полновесным уголовным преступлением. Посидел, встал, кивнул и пошел.

От великой задумчивости он едва не забыл пальто, уже на лестнице пожалел, что вспомнил – иногда такие обоснованные возвращения оказываются полезными. Впрочем, Соболев понимал, что в оглоушенном состоянии много пользы из деталей не извлечь. С уже свалившимися данными сладить бы.

Он попытался прийти в себя в вестибюле, неторопливо и тщательно одеваясь, хотел было отдать пропуск старательно смотревшей мимо охране, потом мстительно подумал, что фиг. У кого взял, тому и верну. А то ведь не выпустит еще, сообразил Соболев запоздало, хихикнул и снова сорвался в вычисления: откуда, зачем и что это значит.

Так увлекся, что чуть не проскочил будку охранника насквозь – ткнувшийся в бедро турникет остановил. В будке было пусто и тихо, за отсвечивающим стеклом криво стояла светлая щель – видимо, там была подсобка. Кто-то трепался по-английски – негромко и вдали, на грани слышимости – вроде про то, что еще три дня пробудет в Канаде. Говор американский, откровенно восточный: Новая Англия – Мэн или Массачусетс, но не Нью-Йорк.

Охранник практикуется, мрачно подумал Соболев и рявкнул по-английски:

– Есть кто дома?

Из щели вывалился непонятный шум, а следом – давешний дебил, старательно подтягивающий штаны.

Ага, подумал Соболев, но переключаться было лень, и он продолжил по-бостонски:

– Сэр, могу ли я покинуть наконец сию гостеприимную обитель?

Дебил зыркнул из-под низкого козырька и спросил по-уральски:

– Выйти, что ли?

– Ayup, – с наслаждением подтвердил Соболев. Ему чего-то стало смешно.

Дебил протянул руку.

Соболев хотел было хлопнуть ладонью о ладонь по-рэперски, но решил, что это уже перебор. Он вложил пропуск в не по сезону загорелую кисть, кивнул и вышел сквозь пыхнувший зеленым огоньком турникет.

За калиткой было ветрено и казалось сильно холодней, чем во дворе. Особенно холодно было закутанному мужику в ярком пуховике, который вертелся у ворот, вдувая в телефон клубы пара и длинные английские фразы. Натурально бостонские.

Вот это пронизывающий эффект у чувака – сквозь две стены слышно, уважительно подумал Соболев, машинально соображая, чего янки так орет про ржавчину. А, это ж имя такое – Расти.

Амер прервался, сунул телефон в карман, повертел головой, отыскивая провожатого. Тот деликатно стоял поодаль в коротком пальто и вязаной шапке – как Соболев, в общем. «Сосед», как минимум.

Они внимательно оглядели друг друга, пока амер, путаясь в ногах и словах, которые считал русскими, пытался пройти в калитку, не сбив Соболева. Не врал Жарков про встречу – этого янки и ждал.

В голове у Соболева мгновенно возникли три блестящих плана вербовки или просто контакта с американцем, который, раз уж приперся в ОМГ, знал всякое про оборонное машиностроение США и мог – чисто теоретически – частью знаний поделиться.

Соболев извинился и шагнул назад.

Не место, не время, не судьба.

Он отвел глаза от покачивающейся калитки, поднял шарф повыше и зашагал к метро.

Слежки он не заметил. Без средств импульсного перехвата это было нереально.