Голубые огни Йокогамы - Николас Обрегон

ТЫ МОЖЕШЬ ДОСТИЧЬ ИСТИННОЙ

ЧИСТОТЫ, ЛИШЬ ЕСЛИ ПРЕВРАТИШЬ

СВОЮ ЖИЗНЬ В ПРЕКРАСНУЮ СТРОФУ, ПИСАННУЮ КРОВЬЮ

— Первый отдел?

— Отдел убийств, господин Онага.

Он наигранно вытаращил глаза и откинулся на спинку стула.

— Чем же я могу вам помочь, младший инспектор? Сакаи обвела жестом кабинет:

— Чем вы тут занимаетесь?

— «Ниппон Кумиай» хранит исконный характер нации.

— Понятно.

Ее взгляд остановился на длинной напольной вешалке, на которой висели майки и ветровки разных размеров — и на всех красовалась эмблема «Ниппон Кумиай».

— Вы пришли, чтобы спросить меня об этом?

— Думаю, вы знаете ответ на свой вопрос, господин Онага. Мне просто любопытно… что у вас за организация. А то много чего болтают.

Он наклонился вперед; его физиономия сияла от восторга.

— А можно спросить, что именно?

— Что вы стремитесь оправдать участие Японии во Второй мировой. И отрицаете ее военные преступления.

— Что я отрицаю, так это ненависть к себе. Я отрицаю самобичевание, которым грузят в школе наших детей. Я отрицаю Конституцию, навязанную нам Америкой. Мягкотелость и отсутствие патриотизма у нашей молодежи. И я не единственный, кто ставит под вопрос «общепринятые» представления о нашей истории.

— Понятно.

— Кажется, вы мне не верите, инспектор.

— Профессиональная болезнь.

Онага рассмеялся, но в его глазах мелькнула обида на ее колкость.

— Зайдите в любой книжный — вы найдете в свободном доступе литературу всякого сорта о роли Японии в войне и так называемых «преступлениях». На Западе это вызвало бы шок, возможно, даже запрет. Но мы невидимы для Запада. Так чего притворяться? Почему другие должны диктовать, что нам делать? Простите, но у меня есть право определять характер собственной нации по своему усмотрению.

Сакаи наклонилась вперед, взяла одну из фотографий в рамке и стала ее рассматривать. Большая компания кумиайцев улыбалась, стоя на фоне бейсбольного поля. Очевидно, на мероприятии в рамках тимбилдинга.

— Как интересно, господин Онага. Конституция, которую вы так легко отвергли, защищает как раз вашу идеологию.

Онага издал неприятный смешок, словно встряхнул мешочек со стеклянными шариками.

— Мы живем в марионеточном государстве, инспектор Сакаи. И моя группировка добивается независимости от него. Ошибки послевоенной демократии непростительны!

— Если вы верите в победу, вы просто глупец.

Онага фыркнул.

— Но от вас требуется простая вещь. — Она развернула групповой снимок лицом к Онаге и указала на вытянутую физиономию Кодаи Кийоты. — Сказать мне, где сейчас этот человек.

При этих словах улыбка сползла с лица толстяка.

— Почему он вас интересует?

— Вы думаете, я буду отвечать на ваши вопросы? Я спросила, где Кодаи Кийота. Вот и все.

Онага помрачнел:

— Я не знаю. И вообще, он больше не член организации.

— Почему?

— Он из нее вышел.

— Почему?

Онага молчал. Сакаи давно привыкла к подобным паузам, когда человек пытается подыскать правильные слова, нужный ответ.

— Кийота был многообещающим новобранцем. Я был уверен, что он добьется многого. У него был талант… заставлять людей слушать. Но в результате все обернулось иначе.

Сакаи прекратила записывать и подняла на него глаза. Онага вздохнул и откинулся на стуле.

— Вы пришли из-за убийства корейской семьи, верно? Их тупое упрямство против планов строительства стало для округи шилом в заднице. Проект «Вивус» должен был создать рабочие места, дать району Сэтагая новую инфраструктуру и благосостояние. И только одна семейка упорно демонстрировала свой эгоизм.

Сакаи махнула рукой:

— Ближе к сути. В какой момент к вам присоединился Кийота?

— Совсем недавно он вступил в нашу организацию и успел неплохо себя проявить. Он интересовался, может ли лично пообщаться с семьей. Разумеется, я четко дал понять, что разговор должен проходить мирно и в рамках закона.

— Но Канесиро не поддались на уговоры.

— Они начали судебный процесс, который обошелся бы нам в чудовищную сумму. Тогда я объяснил Кийоте, что надо знать, когда и как отказываться от борьбы. Но он упрямился. А вскоре доверенные члены коллектива донесли мне… о его сомнительных привычках.

— Не тушуйтесь, продолжайте.

— У него была алкогольная зависимость, да и криминальное прошлое начинало раздражать. У левых появлялось все больше поводов швырять в нас грязью.

— Стоп. Мне нужен только Кийота. Итак, алкоголик с криминальным прошлым. Что еще? Вы упомянули сомнительные привычки.

Онага посмотрел ей в глаза:

— У него еще была подружка. Совсем девочка.

— Имя.

— Она тоже вступила в организацию. Я попрошу подготовить информацию о ней к вашему уходу.

— Я хочу получить ее прямо сейчас.

Какое-то время Онага сидел молча, потом поднял трубку и приказал принести ему дело.

— Пара минут, инспектор.

— Спасибо.

— Должен признаться, я испытываю к вам глубочайшее уважение. Я говорю о полиции вообще. Благороднейший институт. Правда, сейчас вы теряете время, но в целом — великолепное учреждение.

— Вы не считаете, что убийство корейской семьи заслуживает внимания?

— Я этого не сказал. Просто вы зря пришли сюда. Но, возможно, вас привело ко мне Провидение и вы вернетесь снова, для продолжения разговора?

— Я занимаюсь убийствами. Вот и все. И, если начистоту, думаю, если кто и теряет время, так это вы.

Улыбка Онаги превратилась в оскал.

— Моя страна кишит этой мразью, инспектор. Говорите, вы имеете дело с убийствами? Тогда и я буду откровенен: «Ниппон Кумиай» имеет дело с ненавистью. Никто и пальцем не шевельнет ради справедливости. Но ради ненависти — еще как. У ненависти нет предела.