Джихад по-русски - Лев Пучков

— Но этак недолго и до фашизма! — обиженно воскликнет правозащитник. — Этак можно целый народ в пособники и подстрекатели записать! А народ не виноват — смотри выше — это аксиома!

Да нет, дорогие мои, не собираемся мы целый народ в пособники бандитские записывать. Мы, русские, издревле страдаем манией всепрощения и в этой связи на многое смотрим сквозь пальцы. Потому-то мы воюем только с «духами», а тех полтора-два-три десятка родичей-тейпарей, что стоят за спиной у каждого «духа», в упор не замечаем. Иначе никак не выходит — элементарная арифметика дает такую цифру, что с очевидной неизбежностью встает страшный вопрос: это что же получается, господа хорошие? Поголовное большинство народа — враги?! А значит, и народ… кто? Ай-я-яй! Нет, так не пойдет. Нецивилизованно это. Как-то сразу звон кандальный слышен, затхлым смрадом сталинских застенков наносит, этаким репрессивным тоталитарным душком…

Так что остаемся на прежних позициях: только «дух» — явный враг, остальных, кто с ним кровно связан, вроде бы в природе и не существует… Пусть себе пособничают и подстрекают помаленьку — мы привыкли. Мы терпеливые. Геноцид против русских в Чечне терпели — и это потерпим. Но и отношение к такому народу у русского ратного люда — соответствующее, уж не взыщите. И если на границе каждую беременную чеченку с нездоровой пристальностью щупают за живот, так это вовсе не извращение, а патологическая уверенность в том, что вместо родовой вспученности может оказаться искусно сработанный контейнер с гексогеном, пластитом, наркотой, оружием, фальшивыми баксами и прочей прелестью ичкерского производства…

Итак, Антон особой приязнью к горцам не пылал и в силу своего тяжелого военного прошлого морально был всесторонне закален: кое-кто даже назвал бы это душевной черствостью. В обычное время он наверняка не обратил бы внимания на столь бесцеремонное обращение с беременной чеченкой и скорее всего равнодушно отложил бы карабин в сторону, чтобы продолжить прерванный на самом интересном месте обед. Но вот ведь дело в чем: немногим более месяца назад наш заслуженный специалист убойного цеха, едва разменявший третий десяток, впервые в жизни стал отцом.

Красавица-казачка Танька — мать вредных шалопаев, что изнывают сейчас от любопытства в «Ниве», родила Антону крепенького мальчугана, которого в память о погибшем отце Сашко и Серьги назвали Ильёй.

Стало быть, сподобился боевой пес — удостоился посвящения в отцовство. А человече, известное дело, такая прихотливая скотина, что ему глубоко плевать на все беды и невзгоды, каковые происходят вне его сферы жизнедеятельности — у онемеченных негров в ЮАР, например, либо в пресловутом знойном Мозамбике. Зато любого индивида глубоко волнует все, что он пережил лично, так сказать, через себя пропустил. А уж Антон-то испереживался за последние два месяца перед родами — слов нет, одни всхлипы и междометия все больше ненормативного характера. Следил ревностно за каждым шагом своей милки, берег пуще глаза, работать по дому не давал, не знал, куда и посадить, — не дай бог, вздумай кто к животу прикоснуться или, пуще того, толкнуть ненароком — порвал бы на части! Пацаны невесомыми тенями по стеночкам перемещались, разговаривали шепотом, вздохнуть громко боялись — прибьет батька! Такие вот нежданно свалившиеся откуда-то ощущения и чувства — отцовство, одним словом…

И вот смотрел себе в прицел наш парень, наблюдал и вдруг с отчетливой ясностью представил себе, что так, как сейчас омоновцы с чеченкой, кто-то мог бы поступить и с его ненаглядной. И, крякнув смущенно, решил для себя: «Ладно… Ежели по животу бить станут или, не дай боже, драть пристроятся — шумну. Не хрен баловать, вояки фуевы…»

Однако вмешательство не потребовалось. Закончив обыск, омоновцы отдали чеченке верхнюю одежду и вернулись к деду, который к тому моменту успел несколько прийти в себя и подняться на ноги. О чем они разговаривали, Антон, сами понимаете, слышать не мог, но по тому, как энергично Колян размахивал перед носом у старика изъятым ножом и производил отмашки в сторону райцентра, легко можно было догадаться, о чем идет речь. Деда наверняка стращали сказочной перспективой провести ближайшие тридцать суток на «фильтре» за сопротивление сотрудникам при личном досмотре и незаконное ношение холодного оружия. Разумеется, имело место форменное придирательство и нездоровый кураж властей предержащих: все до единого чеченские мужики таскают с собой ножи — бзик у их такой, понимаешь ли, так что можно сразу выводить всю Ичкерию мужеска пола на дорогу и строевым шагом конвоировать на «фильтр». А сопротивление — вполне нормальная реакция на хамское обращение с беременной дамой. Антон, искушенный в подобных вопросах, ожидал, что дед, еще не совсем оправившийся от удара, пошлет нахалов подальше и укатит восвояси. Но старик то ли воспринял все всерьез, то ли решил просто не испытывать судьбу, но в итоге полез в папаху, поковырялся, достал что-то и протянул Коляну.

— Взятка при исполнении, — прокомментировал Антон. — Если ничего не изменилось за последние три года, статья 290, часть четвертая — с вымогательством. Нехорошо! А папаху, между прочим, плохо досмотрели — не обнаружили ничего…

Получив мзду, Колян с подручными тотчас же утратили интерес к чеченским гражданам и вернулись к «притертому», который уже устал зазывно махать рукой и потрясать шампуром с шашлыком, намекая, что все готово и давно пора бросить к чертовой матери этих неурочно свалившихся на их головы «чехов».

— Ну и ладушки, — резюмировал Антон, проводив взглядом удаляющуюся к опушке леса чеченскую «таблетку». — Теперь можно и картошки поесть — как раз пропеклась… А ну, обормоты, — к машине! Если вы прямо сейчас начнете укладывать дрова в прицеп, я не буду иметь ничего против. А кто начнет задавать дурные вопросы, тот домой пешком пойдет…

— Нуу-у-у! — обиженно протянул Сашко. — Прям и не спроси…

— А тут и пешедралом недалече, — рассудительно заметил Серьга, надевая верхонки и направляясь к куче дров. — А чо там было-то? Крик какой-то был… Ась?

— А ничего особенного, — прошамкал Антон с набитым ртом, поедая ароматную пропеченную картошку — не чищенную, а просто разломанную на четверти — и запивая ее остатками молока. — М-м-м — прелесть! Вот ведь опыт-то — это вам не сырую, горелую жрать, тут торопиться нельзя…

— Так чо тама? — нетерпеливо напомнил Серьга.

— «Духи» на «таблетке» — как я и говорил, — равнодушно ответил Антон. — Полтора десятка. Омоновцев наших прижучили: троих завалили, двоих живьем взяли. Сейчас пытают.

— Да ну!!! — в один голос воскликнули казачата и, переглянувшись, синхронно хмыкнули, явно выражая недоверие к такой не правдоподобной сказке, состряпанной на скорую руку.

— А чо тада стрельботни не было? — хитро прищурился Серьга, а практичный Сашко тут же решил развенчать батькину трепологию:

— А дай карабин — гляну?

— А неча глазеть, — в тон ответствовал Антон. — Нас оттуда не видно, вот и не высовывайтесь. Давай — марш, марш работать. Надо побыстрее укладываться да сваливать отсюда. А то «духи» доедят шашлык, тех двоих допросят, расстреляют и сюда попрутся. Можем не успеть…