Холм псов - Якуб Жульчик

Да пошла она, говорит Бернат. Ебать ее, старик. Ебать Каролину. Хер с ней. Хер ей. Хер ей в жопу, не знаю уже, кто говорит это, я или он. Дай, говорю ему. Ну дай. На, возьми. Сыпь. Сделай дорожку. Ну что, мало у тебя? Совсем даже не мало. Дай. Ебать их всех. Особенно ее ебать, проститутку. Думает, что она королева мира. Да говно она скользкое и смердящее, а не королева. Дай. О боже, как у меня все дрожит, все мышцы, меня даже чуть от себя удаляет. Не понимаешь? Как если бы был я и рядом другой я, и тот второй я трясет первым мной, о, Иисусе сладчайший. Где Чокнутый. Где Чокнутый? Пошла она. Правильно говоришь. Давай. Нет-нет, зачем мне бомбу в пиво, нет, не делай так. Давай нормальную дорожку. Нормальную, сука. О, Боже, вот меня вставило, о, Иисусе сладчайший, как же круто.

Бернат говорит, чтобы я был осторожнее, потому что после такого разрывает хер. Песнь на смерть моего хера. Моррисон написал такое стихотворение. Знаешь об этом, Бернат? Слышал?

У Берната морда как постоянно смеющаяся буханка, она не знает, что ее сейчас кто-то сожрет. Бернат хер там понимает. Это невероятно, как мало он понимает. Но Бернат стоит тут, и у него есть спиды, и он говорит, что сейчас у него будет и кое-что получше. Бернат, ты ехал когда-либо на спине короля-ящера под светом большой монеты-луны, сука?

Нужно жить резко. Я всегда это знал. Нужно жить резко. Нельзя останавливаться перед стеной, но нужно вмазаться в нее – резко, лбом, изо всех сил, и тогда стена развалится. Я тебе говорю. Я тебе говорю.

Бернат отворачивается, потому что пришел его приятель-преступник. Вот сука. Говорил я тебе, что будет дурь и получше, говорит Бернат. Только этого не хватало. Приятель-преступник, преступник сукин сын, дьябло-бандито, тоже лыбится как дурной, шире Берната. В последний раз, когда он пришел во «Врата», то бросался стульями и кружками, просто так, по приходу.

Привет, дрочерукие, говорит.

Ну привет.

Классная у вас тут музыка.

Спасибки.

Яри, вы знакомы с Мацюсем.

Каждый знает, что это за Мацюсь. Каждый знает, что ты и кто ты, сука.

Ну да. Каждый знает. Каждый знает, кто такой Мацюсь. Король Зыборка, дьябло-бандито.

Хата становится маленькой, когда нас тут трое. Душно. Стаканы с пивом стоят, шмотье, какие-то бутылки. Душно. Эта хата как моя жизнь. Душно, всегда душно. Ну и бардак в замке. Вот-вот приедет полиция. Бернат прав. Член после этого аж греется. Умер бы за музон. Умер бы за это, правда. Чего он хочет? Умер бы за музон, но сейчас мне нужно слегка расслабиться. Когда стою на сцене, то тоже выхожу из тела, старик. Как Моррисон. Вылетаю сквозь свое ухо, вот из этого. Что ты так на меня смотришь, Бернат? Где Каролина? Где она, нахер? Ебать ее, ты прав. Пошла она на хер.

Какая это Каролина, спрашивает Мацюсь.

Его телочка, отвечает Бернат.

Классная эта ваша песня о машине, говорит Мацюсь. И та твоя телочка – классная.

Нет, старик, на хрен, нужно идти дальше, что с того, что это песня года по выбору зрителей фестиваля в Венгожево ^[129], да на хер это все, нужно идти дальше, моя поэзия, старик, я тебе всегда говорил, не лезь в мою поэзию. Это ведь не последний раз, потому что через десять лет, сука, я найму стадион, специально тут, под четвертой школой, расхреначу эту школу, чтобы поставить там сцену, чтобы я смог сыграть, мужик, придет сто тысяч человек, а я выйду и скажу: Зыборк, мы вернулись, чтобы вас взорвать на хрен.

Яреш, лучшее завтра было вчера.

Ага, конечно. Конечно, сука.

Слишком много говоришь, говорит Мацюсь. Мне. Мол, слишком много говорю.

Эй, Бернат, сколько он уже нюхнул, спрашивает Мацюсь.

Не знаю, брат, дохуя.

А у меня для него есть кое-что получше. Кое-что получше для музыканта. От этого он отлетит. И ты отлетишь.

Матерь Божья, как же колотится сердце, это конец, когда сейчас вылетит у меня изо рта через горло и расплющится о пол, а я его подниму и съем.