Всего лишь тень - Карин Жибель

Главное, не показать, до какой степени мне хорошо от одного звука его голоса. Я победила, он не может без меня обойтись. Так оно и должно продолжаться.

– Я приехал посмотреть, как ты.

– Нормально, – сухо отвечает она.

– Тем лучше… Может, нам стоит поговорить, а?

– Как хочешь, – говорит она, открывая дверь. – Но предупреждаю, я устала.

– Я могу уйти, если тебе так будет лучше.

– Заходи, раз уж пришел.

В прихожей она бросает ключи, туфли, сумку. Все это под взглядом Бертрана. Он идет следом за ней в гостиную, где она наливает себе мартини; ему она ничего не предлагает, даже присесть.

Продолжая свою маленькую игру, она невозмутимо проверяет каждую комнату в доме. Воспользоваться тем, что он здесь. А потом выставить его вон. Если только он не станет умолять о прощении, конечно. Желательно на коленях.

Она возвращается в гостиную, проходит мимо Бертрана, стоящего посреди комнаты. По-прежнему не обращает на него никакого внимания.

Скоро он поймет. Ее нельзя безнаказанно называть сумасшедшей. Он должен был броситься за ней на улицу, когда она ушла. Рассыпаться в извинениях. Или, по крайней мере, позвонить потом раз двадцать.

Она включает телевизор, Бертран не двигается с места. Он не сводит с нее глаз, до странности потемневших и превратившихся в два дула оружия, заряженного полной обоймой.

В энный раз она проходит, едва не задев его, но не прикасаясь. Его ладонь смыкается на ее руке, она проливает половину своего мартини на ковер.

– Если ты не хотела меня видеть, следовало сказать.

Наконец она смотрит на него. Вернее, мерит взглядом. С надменной, почти презрительной улыбкой.

– Отпусти меня, – велит она. – Немедленно.

Он грубо притягивает ее к себе, отбирает стакан и ставит его на комод.

– Что за игры ты затеяла?

– Я вышла из возраста игр.

– Я тоже. Поэтому прекрати.

Он отпускает ее, снимает пальто, швыряет его на диван.

– Можешь не располагаться, – бросает она. – Потому что здесь ты спать не будешь.

Он обхватывает ее за плечи, притискивает к стене. Она наконец-то замечает, что у него лицо, которое ей незнакомо. И пугающий взгляд.

Но она немного опоздала.

Ее уносит на несколько лет назад. Когда мужчина терроризировал ее. Когда она жила с врагом, с убийцей.

Она пытается оттолкнуть его, он снова прижимает ее к стене.

– Прекрати немедленно… Или я вызову копов!

Он начинает смеяться. И этот смех тоже ей незнаком. Она содрогается, пытается унять бешено забившееся сердце.

– Послушай, Хлоя, ты же рада, что я приехал, потому что умираешь от страха.

– Ты бредишь.

– Я? Нет… Ты счастлива меня видеть, но изо всех сил пытаешься этого не показать. Ты слишком гордая.

Он прижимается к ней, держа в объятиях, которых она не выбирала. Однако она чувствует, что было бы опасно снова его отталкивать.

– Ты что думаешь? – шепчет он. – Что я буду умолять тебя позволить мне остаться здесь на ночь?

– Тогда зачем ты приехал?

– Чтобы посмотреть, все ли у тебя в порядке, я же сказал.

– Посмотрел? Теперь можешь убираться.

– Не говори со мной так. Никогда не говори со мной так.

– Говорю как хочу.

Он отрицательно качает головой. Она медленно задыхается.

– Вон из моего дома! Катись!

Она переходит на крик – верный признак, что страх заставил ее потерять контроль.

– Знаешь, – добавляет Бертран, – я тебе не верный мопс. И не ручная собачка, и не сторожевой пес. Тебе и правда не помешало бы научиться проявлять внимание и уважение к другим… Ко мне, в частности.

Он запустил руку ей под юбку, ее охватывает жаркая волна.

– Я не хочу, – говорит она, понижая тон.

– Хочешь… Ты боишься остаться одна, потому что тебе страшно, и ты хотела бы, чтобы я остался, только не желаешь этого признавать. Ну же, давай, скажи!

Она протягивает левую руку, хватает стакан, где остался практически один лед, и выплескивает ему прямо в лицо. Он отступает, утирается. Они испепеляют друг друга взглядом в не предвещающем ничего доброго молчании.

– Хочешь ударить меня? – бросает она вызов. – Давай.

– Ты меня с кем-то путаешь, Хло. Наверняка с твоим бывшим.

Ее лицо покрывается трупной бледностью; Бертран улыбается, довольный произведенным эффектом.

– Ну да, я в курсе, сама видишь…

Кароль, разумеется. Которая не знает, что такое умение хранить чужие секреты. Она мне за это заплатит.

– Я не такой недоумок, как он, – добавляет Бертран, подбирая свое пальто. – Ты же не думаешь, что я загремлю из-за тебя в тюрьму?

Он неторопливо направляется к выходу.

– Если сегодня ночью услышишь шум, не трудись мне звонить. Или если электричество отключится. Думаю, я буду занят. Доброй ночи, Хлоя.

Когда хлопает дверь, она вздрагивает. Ее губы начинают дрожать, она сползает по стене, пока не оказывается на полу.

– Сволочь!

Мне тебя уже не хватает. И все равно я ни о чем не жалею.

* * *

Гомес валяется на диване с книгой в руке. Один из редких романов Чандлера^[8], который он еще не читал.

Сегодня вечером никаких засад. В сущности, торопиться ему некуда. Вернется туда в другой день, в другую ночь. Рано или поздно доберется до Башкима. Этого первостатейного мерзавца, грязной твари, которую следовало бы пропустить через дробилку в мусоровозе. Он бы с удовольствием всадил ему пару пуль в сердце, но это означало бы сделать подарок, которого тот не заслуживает. Тюрьма куда лучше. Тем более что этот тип точно получит пожизненное. Если не случится что-то непредвиденное. Вроде одной из судейских крыс, которые сводят на нет месяцы работы.

– Алекс!

Гомес кладет книгу на низенький столик и слезает с дивана.

– Иду, – отвечает он, направляясь в глубину квартиры.

Он заходит в самую дальнюю комнату, зажигает свет.

– Что с тобой, дорогая?

Женщина на постели, превращенной в медицинскую кровать, смотрит в потолок. У нее настолько опустошенное лицо, что невозможно определить ее возраст. Она чудовищно худа, вокруг глаз темные фиолетовые тени, а сами глаза непомерно запали в орбиты.