Черная метка - Патрисия Корнуэлл

– Поэтому, надо понимать, на меня тоже подадут в суд?

– Возможно, – пробормотала я, шурша пачкой вчерашних телефонных сообщений. – Почему все звонят, когда меня не бывает на месте?

– Мне уже почти нравится, что на меня подают в суд, – признался Марино. – Это придает мне значительности.

– Не могу привыкнуть к вашей форме, капитан Марино, – сказала Роза. – Мне нужно отдавать честь?

– Не искушай меня, Роза.

– Я думала, твоя смена начинается в три, – проговорила я.

– Когда на меня подают в суд, я утешаюсь тем, что за все платит город. Ха-ха. Пошли они к черту.

– Посмотрим на твое "ха-ха", когда тебе придется заплатить самому и ты потеряешь свой грузовик и надувной бассейн. Либо все елочные гирлянды или, Боже упаси, запасные предохранители для электрощитка, – предупредила Роза, в то время как я закрывала и открывала ящики письменного стола.

– Кто-нибудь видел мои авторучки? – спросила я. – У меня не осталось ни одной. Роза, где авторучки "Пайлот"? В пятницу у меня лежала по крайней мере одна коробка. Я хорошо помню, потому что в последний раз покупала их сама. И Боже мой, "Уотерман" тоже пропал! – Я же предупреждала, чтобы вы не оставляли в столе ничего ценного.

– Пойду покурю, – сказал Марино. – Я по горло сыт этими офисами для некурящих. В твоем заведении полно трупов, а государство беспокоится о курении. А как насчет паров формалина? Пара вдохов этой штуки убивает лошадь.

– Черт побери! – Я с грохотом задвинула один ящик и выдернула другой. – И догадайтесь, что еще пропало? Болеутоляющее, пудра и антиперспирант! – Теперь я разозлилась по-настоящему.

– Деньги на кофе, мобильный телефон Клеты, завтраки, а теперь ваши ручки и аспирин. Теперь я беру сумочку с собой, куда бы ни пошла. В офисе начинают называть этого вора "похитителем тел", – сердито проговорила Роза, – что я ни в коей мере не нахожу смешным.

Марино подошел и обнял ее.

– Дорогая, нельзя обвинять того, кто хочет похитить твое тело, – ласково прошептал он ей на ухо. – У меня возникло такое желание с тех пор, как я впервые положил на тебя глаз, когда начал учить дока всему, что она знает.

Роза с притворной застенчивостью чмокнула его в щеку и положила голову на его плечо. Неожиданно она показалась мне печальной и очень старой.

– Я устала, капитан, – тихо сказала она.

– Я тоже, дорогая. Я тоже.

Я взглянула на часы.

– Роза, сообщи, пожалуйста, всем, что совещание откладывается на несколько минут. Марино, пойдем поговорим.

Курилкой служил угол на лестничной площадке, где стояли два стула, автомат с кока-колой и старая, побитая пепельница, которую мы с Марино поставили между нами. Он закурил, и я испытала знакомый приступ стыда.

– Зачем ты пришел? – спросила я. – Разве вчера было мало проблем?

– Я думал о том, что вчера вечером сказала Люси. О моем теперешнем положении. О том, что меня перевели в патрульные, что я ни для чего не пригоден, что я конченый человек. Если хочешь знать правду, я не могу с этим смириться. Я детектив и был им почти всю жизнь. Не приучен работать в форме, док. Не могу работать на таких идиоток, как Диана Брей.

– Поэтому в прошлом году ты сдал экзамен по расследованиям на месте происшествия, – напомнила я. – Тебе не обязательно оставаться в полицейском управлении. Или вообще служить в полиции. У тебя более чем достаточно лет выслуги, чтобы уйти на пенсию. Ты сможешь работать по собственным правилам.

– Не обижайся, док, но мне не хочется работать и на тебя тоже. Ни на временной основе, ни в качестве привлеченного специалиста – ни в каком качестве.

Штат выделил мне две должности следователей, и они еще не были заняты.

– Я хочу сказать, что у тебя есть выбор. – Я была немного обижена его отказом, но старалась этого не показывать.

Марино молчал. Я подумала о Бентоне, увидела его глаза, а потом он исчез. Почувствовала холодную тень Розы и испугалась потерять Люси. Представила, что старею и как люди постепенно уходят из моей жизни.

– Не оставляй меня, Марино, – попросила я.

Он не ответил сразу, а когда повернулся, его глаза горели.

– Провались они все пропадом, док. Мне никто не может советовать, чем заниматься. Если я хочу расследовать дело, я, черт возьми, буду его расследовать.

Он сбросил пепел с сигареты, явно довольный собой.

– Мне не хочется, чтобы тебя уволили или понизили в должности.

– Мне не могут дать должности ниже той, которая у меня уже есть, – ответил он в новом приступе гнева. – Меня нельзя понизить в звании, а назначения хуже моего теперешнего просто не существует. Пусть увольняют. Но знаешь что? Меня не уволят. А знаешь почему? Потому что я уйду в Энрико, Честерфилд, Ганновер – в любой округ. Не представляешь, сколько раз меня просили возглавить отдел расследований в других управлениях.

Я вспомнила о незажженной сигарете в руке.

– Некоторые даже предлагали должность шефа полиции. – Марино, будучи оптимистом, в любых обстоятельствах умел находить светлую сторону.

– Не обманывай себя, – сказала я, ощутив терпкий вкус ментола. – О Боже, не могу поверить, что опять начала курить.

– Я никого не обманываю, – ответил он, и я почувствовала, как на него, словно грозовой фронт, надвигается депрессия. – Просто иногда кажется, что попал на другую планету. Никогда не встречался с существами вроде Брей и Андерсон. Кто они такие?

– Женщины, жадные до власти.

– У тебя есть власть. У тебя гораздо больше власти и возможностей, чем у них или кого-нибудь другого, включая большинство мужиков, но ты не такая, как они.

– Сейчас у меня не так много власти, во всяком случае, над собой. Этим утром не смогла даже сдержаться у себя во дворе, разговаривая с племянницей, на виду у ее напарницы и, возможно, нескольких соседей. – Я затянулась. – И мне от этого больно.

Марино наклонился ко мне.

– Мы с тобой единственные, кого волнует разлагающееся тело там, внизу. – Он показал на дверь, ведущую в морг. – Андерсон наверняка не соизволила прийти. Она не собирается смотреть, как ты его вскрываешь.

Его взгляд заставил меня похолодеть. Марино был доведен до отчаяния. У него не осталось ничего, кроме дела, которому он посвятил всю жизнь, да еще бывшей жены и сына, ставшего для него чужим. Он обладал телом, о котором не заботился и которое вскоре обязательно отплатит ему. У него не было ни денег, ни вкуса в том, что касалось женщин. Он не знал ничего о политкорректности, был неряшлив и ругался как сапожник.

– Ты прав в одном, – сказала я. – Тебе нельзя ходить в форме. По сути, ты позоришь управление полиции. Что это на твоей рубашке? Опять горчица? И галстук слишком короткий. Дай-ка посмотреть на твои носки.