Скрипка дьявола - Йозеф Гелинек

— Потому что меня попросил Альфонсо Архона, директор «Испамусики» и уже тридцать лет как мой друг. А еще потому, что выступать вместе с вами для меня большая честь, signorina.

— Этот комплимент заслуживает моей откровенности, — сказала скрипачка с полуулыбкой, показавшейся Агостини несколько провокационной. — Пожалуйста, закройте дверь, если вам не трудно.

Дирижер выполнил ее просьбу, после чего она несколько минут молчала, словно приводя мысли в порядок, а потом сказала:

— Я всегда готова подписаться под словами моего обожаемого Иври Гитлиса: Паганини в истории скрипки — не просто этап эволюции, то есть не то чтобы сначала существовали Корелли, Тартини или Локателли, потом появился Паганини, внес свой вклад, и процесс продолжился вплоть до наших дней. Паганини — это разрыв, это пропасть, это прыжок в пустоту. Он — самое важное, что случилось со скрипкой за всю ее долгую историю. Это не эволюция, а революция. Так же как мир не мог оставаться прежним после Христофора Колумба, для нашего инструмента все изменилось из-за Паганини. Оба, кстати, родом из Генуи.

— Но в музыкальном отношении его концерты нельзя сравнить с концертами таких «священных чудовищ», как Мендельсон или Бетховен.

— Многие считают, что в рондо концерта Бетховена больше музыки, чем в шести концертах Паганини. Однако…

Ларрасабаль помолчала, как будто не решалась поделиться мыслями с Агостини.

— Вы можете говорить откровенно, — заверил дирижер, заметив ее колебания. — Обещаю вам: то, что вы мне сейчас скажете, не выйдет за пределы этой комнаты.

— Должна вам признаться, что мой выбор концерта Паганини, — сказала она в конце концов, — в большой мере связан с провалом Сантори в прошлом месяце в Карнеги-холле.

Ларрасабаль имела в виду Сантори Гото, японскую скрипачку из Осаки, на год моложе ее самой, которая благодаря своей изумительной технике и теплому звучанию инструмента считалась серьезной соперницей испанской скрипачки.

— Я что-то слышал. А что именно там произошло?

— Вы можете прочесть уничтожающую критику на сайте «Нью-Йорк таймс». Сантори несколько недель назад играла «Кампанеллу» в Карнеги-холле и в каденции начального аллегро взяла несколько фальшивых нот. Публика простила ей это, потому что — не знаю по какой причине — беззаветно предана этой японке. Но в конце ее попросили сыграть на бис, и Сантори, вместо того чтобы признать, что она не в лучшей форме, и выбрать вещь среднего уровня, решила взять реванш и начала играть Каприс № 24 Паганини, возможно самую трудную вещь, которая когда-либо была написана для скрипки.

— На мой взгляд, это безрассудство, — заметил Агостини мрачно. — Если к тому же принять во внимание, что Сантори только что оправилась от довольно серьезной травмы запястья, ведь так?

Ларрасабаль не могла удержаться от высокомерной гримаски:

— Травма запястья? Не верьте всему, что пишут в газетах, маэстро. Мои информаторы рассказывали, что у Сантори развился страх перед публикой, и это может положить конец ее карьере. Чтобы играть перед аудиторией, нужно быть сделанным из особого теста — по-итальянски это, кажется, «полента», — а этого ей и не хватает.

— А что случилось во время исполнения каприса?

— Судя по «Таймс», это был полный провал. Она играла параллельные октавы так, что они казались септимами, вместо глиссандо получался резкий переход, а вместо резкого перехода глиссандо, ноты пиццикато левой рукой были едва слышны в первом ряду, а разница в настройке доходила до четверти тона. После девятой вариации она сама решила прервать эту драматическую ситуацию и вернулась в свою артистическую при ледяном молчании публики. Никто не осмелился ошикать или освистать ее, потому что там она до сих пор неприкосновенна, но ее поклонники переживают страшнейшее за последние годы разочарование.

— Я не знал, что все так серьезно.

— В Америке, маэстро, с Сантори все кончено, и, судя по всему, она собирается продолжить свою карьеру в Европе. Ну так вот, я решила сегодня вечером сыграть на бис Каприс № 24 Паганини. Хочу, чтобы до этой японки дошло, что если она собирается отнять у меня рынок здесь, в моих краях, то это будет довольно сложно сделать.

Агостини улыбнулся, осознав, что, несмотря на хрупкий облик этой очаровательной женщины, она — одна из самых честолюбивых и неистовых в конкурентной борьбе личностей, которые встречались ему за долгую, уже полувековую, карьеру.

— У меня нет ни малейшего сомнения, — произнес Агостини, радуясь тому, что Ларрасабаль ни в каком отношении ему не соперница, — что Сантори придет в отчаяние, прочитав отчеты критиков об этом концерте, который обещает стать очередным вашим блестящим выступлением, signorina. Несколько дней назад, на репетиции, оркестр с трудом следовал за вами. Как вам удается исполнять такие головокружительные пассажи, не ошибившись ни в одной ноте?

— А это потому, что, как видите, — сказала она, поднося головку скрипки к лицу Агостини, — я тоже заключила свой маленький договор, наподобие Паганини.

Итальянец не без труда отвел взгляд от декольте скрипачки и посмотрел на необычный завиток скрипки, венчавший колковую коробку. Скрипка была уникальной, маэстро Агостини никогда в жизни не видел ничего подобного. Резной завиток, обычно имеющий вид свернутого свитка, заканчивался устрашающей головой.

Головой дьявола.