Убить чужой рукой - Лиза Гарднер

Кэтрин ехала к отцу. Солнце садилось, еще один день подходил к концу. Зима поднимала уродливую голову. Кэтрин совсем измучилась. Ее охватила глубокая усталость, заставлявшая чересчур крепко стискивать руль и ерзать на сиденье. Джимми всегда поддразнивал жену и говорил, что она ужасный водитель и однажды уснет и разобьется насмерть, прежде чем доберется до первой остановки.

Воспоминание о Джимми отозвалось острой, режущей болью где-то в глубине. Сколько времени прошло с того момента, когда они сказали друг другу доброе слово? Сколько лет миновало с тех пор, когда они хотя бы делали вид, что любят друг друга? Наверное, это не важно. Он оставался неизменной частью ее мира, и она тосковала по нему, точь-в-точь как калеки тоскуют по отрезанной руке. Тогда у Кэтрин было все, теперь же она ощущала себя до странности ущербной.

Она подъехала к дому отца. Ее дому. Родители купили его, когда ей исполнилось пять лет. Одноэтажная постройка, окруженная точно такими же скромными домами и участками. Немногое изменилось за эти годы. Все та же белая наружная обшивка и красные ставни. Вторник — день уборки. В субботу все возились в саду. А вечером в среду отец вместе с Макглахенами и Боделлсами пил пиво и играл в карты. И сейчас во время ее визита он станет рассказывать об их детях и внуках. Кто-то из ее сверстников теперь заправляет бакалейным магазином, кто-то работает в банке, кто-то водит грузовик и бахвалится собственным домом, кучей лохматых ребятишек и веселых собак. Дети, с которыми она играла, жили нормальной, счастливой жизнью.

Иногда, вскоре после того как случилось несчастье, она удивлялась: почему на ее месте не оказался никто из них? И никто из них не увидел синий «шевроле»? Почему их не остановили и не предложили поискать загадочную пропавшую собаку?

Господи, она ненавидела эту улицу.

Кэтрин припарковала «мерседес». На отцовском крыльце горел фонарь, освещая коротенькую кирпичную дорожку и четыре ступеньки, ведущие к парадной двери. Она глубоко вздохнула, приказав себе не забывать о деле, и вылезла из машины.

Ее охватил холод, и Кэтрин невольно задрожала. Она посмотрела вперед, туда, где под деревьями густел сумрак — точь-в-точь темный туннель, откуда нет выхода. Она оглянулась и увидела то же самое.

И почувствовала, как ненавидит это проклятое место — дом, сад, обстановку семидесятых годов. Жестокая судьба привела сюда ее родителей. И насколько она могла судить, еще большей, на этот раз сознательной, жестокостью оказалось то, что они не переехали.

«Дело не в обстановке, — твердил ее отец после случившегося. — Это был всего лишь один человек. Если мы переедем, как отнесется к этому Кэтрин?»

«Я бы подумала: вам не все равно».

Кэтрин втянула в себя воздух, почувствовав, что у нее вот-вот перехватит дыхание, сжала кулаки и мысленно приказала: «Подумай о чем-нибудь хорошем». А потом добавила: «К черту!» — и направилась к дому.

Отец уже ждал ее. Она поднялась по ступенькам, он открыл деревянную дверь, позволив ей пройти, а сам посторонился. Потом взял ее пальто и, по своему обыкновению, спросил:

— Как доехала?

— Хорошо.

— Пробки?

— Нет.

Он фыркнул.

— С другой стороны, возвращаться в город в субботу вечером…

— Я постараюсь.

Отец снова что-то проворчал насчет машин (ему не нравилось ее место жительства еще больше, чем ей — его), а потом вялым жестом пригласил ее в маленькую гостиную. Все тот же мохнатый золотистый ковер и диван с коричневой обивкой. Однажды Кэтрин предложила ему сменить обстановку. Он покачал головой: диван был удобным, ковер — практичным. Отец не хотел никаких «фантазий».

Кэтрин присела на краешек узенького кресла, сложив руки на коленях. Входя в эту комнату, она всегда чувствовала себя так, будто попадала в черную дыру: непонятно, куда смотреть и как себя вести. Сегодня она выбрала пятнышко на ковре и уставилась на него.

— Мне нужно с тобой поговорить, — тихо сказала она.

— Хочешь пить? Принести тебе что-нибудь?

— Нет.

— У меня есть содовая, она же тебе нравится.

— Я не хочу пить, папа.

— Может быть, простой воды? После такой долгой поездки у тебя, наверное, совсем в горле пересохло. Давай-ка я принесу воды.

Она сдалась. Отец, шаркая, пошел на кухню, а вскоре вернулся с двумя стаканами с нарисованными маргаритками. Кэтрин сделала несколько глотков.

— Ты знаешь о случившемся, — сказала она.

Отец не смотрел на нее, его взгляд блуждал по комнате. Наконец он остановился на портрете своей жены, висевшем над камином. Кэтрин показалось, что отцовское лицо сразу стало старым и грустным.

— Да, — наконец ответил он.

— Мне очень жаль, что все так закончилось и что Джимми мертв.

— Он тебя обижал, — сказал отец. Кэтрин впервые услышала нечто подобное из его уст.

— Иногда.

— Он был плохим человеком.

— Неправда.

— Ты так нуждалась в его деньгах? — спросил отец, и Кэтрин поразилась внезапному гневу, прозвучавшему в его голосе.

Она запнулась, руки у нее затряслись. Она попыталась сделать еще глоток, но стакан дрожал в ее кулаке. Больше всего ей хотелось выбежать отсюда.