Наследник волхвов - Михаил Зайцев

– В смысле? – не понял деда Игнат. – Кого вы называете «адамовыми детьми»?

– Разве не слыхал? – Дед посмотрел недоверчиво, с подозрением: не насмехается ли над старым человеком молодой нахал?

– Нет, не слыхал. Честное слово.

– Эх ты. А еще писатель. – До основания, до последней табачинки – и как только умудрился? – скуренный окурок полетел под ноги дедушки, после чего был тщательно растоптан, размазан сапогом.

Игнат терпеливо ждал и дождался.

– Слухай, писатель. Про то мне дед говорил, а ему, стало быть, его дед. Всем про то известно – показывать, стало быть, всех своих детей, в грехе нажитых, свету божьему Адам с Евою устыдилися и сокрыли их, кого в дому, кого в бане, кого в риге, кого в лесу, кого в реках с озерами. Боженька за тую скрытность оставил тех детей тама и жить, где они сокрытые. Тама они и живут, и плодятся, и своих маленьких нянькают.

– Оригинальная теория происхождения домовых и леших, – усмехнулся Игнат. – Что, и в бане, где мне спать, тоже обитают потомки Адама, наказанные, фигурально выражаясь, за отсутствие официальной регистрации?

– Живут «байный» с «байнихой». А ты их не бойся. Чтоб «байный» не трогал, надоть в бане всегда ведро полное держать и к ведру веник свежий приложить. А чтоб, к примеру, «доможил» не озорничал, надоть в хате... – Дед Кузьма замолк, раздумав сообщать правила общежития с «доможилом», глянул искоса. – Позабыл я, старый, ты ж, писатель, из неверующих. Тебя учить, как с «адамовыми детьми» ладить, – себя на смех выставлять. Вона и рассказки бабки моей сказками определил. Ходи спать, писатель, скоро утро подымет, и я пойду, лягу на чуток.

Гавкнула Найда. Коротко, отрывисто. То ли звала, просила чего, то ли о чем-то предупреждала.

– Чегой-то она, Кузьма Варфоломеевич? – Игнат вгляделся в темноту за плетнем. Ни фига не видно.

– Не бойся!.. Так, брешет. Мышь учуяла и бреханула. Коды человека чужого чует, удержу на нее нету, тявкает и тявкает, заходится. Не бойся, писатель, на шалых проходимцев у меня винтарь припасен – «бердан».

– Ого! – Сергач присвистнул. – «Берданка», да? В смысле – винтовка Бердана? Антикварная, между прочим, вещь. Насколько я помню, «берданка» поступила на вооружение чуть ли не в девятнадцатом веке, да? Могли бы, Кузьма Варфоломеич, выручить у любителей за раритет солидные деньги.

– Какой дурак купит старый кулацкий обрез? Насмехаешься, писатель.

– Что вы! Ежели винтовка у вас, так сказать, подвергнутая обрезанию, цена ей, конечно же, дешевле, однако можно при желании и обрез выгодно толкнуть. – Подражая деду, Игнат втоптал окурок в землю, раздавил тщательно и вдумчиво.

– Во, и покупай, писатель, коли говоришь, стало быть, что вещь ценная. За сколько б, к примеру говоря, взял бы обрез?

– Мне-то он вроде как без надобности, я про любителей говорил.

– Дык, где я сыщу тех любителей? Пустое брешешь, писатель. Ходи, стало быть, спать, и я пойду, лягу до свету.

– Не обижайтесь, Кузьма Варфоломеич, я о цене «берданки» сказал просто, чтобы знали: обладаете ценной вещью, чтоб какие проезжие хмыри вас не надули, ежели надумаете сторговать винтарь.

– Стар я обижаться, паря. Ходи, стало быть, спать...

Воротившись в баню, Сергач оглядел все углы и в одном нашел полное до краев ведро, а рядом свежайший березовый веник. Шутки шутками, но сделалось малость не по себе. Лежать в темноте на тулупе, накрывшись ватником, и слушать шорохи – желания ни малейшего. Чем бы заняться? Хронология вчерашнего дня вроде как дописана, но... «Назвался груздем – полезай в кузов! Писатель обязан писательствовать. И правда, запишу-ка я хотя бы одну из «рассказок» Капитолины Никаноровны. Вернусь в Москву, подарю рукопись Архивариусу, он будет в восторге», – решил Игнат, устраиваясь за полком, как за столом, перевернул страничку в блокноте и взялся, образно выражаясь, «за перо»:

«Старинная легенда, рассказанная крестьянкой Капитолиной Никаноровной в вольной литературной интерпретации ИКС».

На мгновение интерпретатор задумался, стоит ли расшифровывать инициалы ИКС – Игнат Кириллович Сергач, – и решил, что не стоит.

«В эпоху благоденствия Российской Империи жил на том месте, где сейчас поселок Крайний, в своем не великом, но и не малом имении вдовствующий помещик Поликарп Петрович. Обожал сей степенный землевладелец встречать утреннюю зарю, сидючи у раскрытого окошка в ночном колпаке и теплом халате, балуясь трубочкой и любуясь пробуждением природы. И вот однажды мечтательное уединение помещика нарушил ранним визитом отставной лейб-гвардии поручик Княжанский, чьи земли граничили с вотчиной Поликарпа Петровича.

Надобно сказать, что соседи тесно приятельствовали и питали взаимные симпатии друг к другу. За год до описываемых событий Княжанский приглашал Поликарпа Петровича посаженым отцом на свою свадьбу, а спустя девять месяцев после свадьбы Поликарп Петрович стал крестным прелестного карапуза, единственного пока отпрыска отставного поручика. И не забыть бы сказать, что невесту отставной лейб-гвардии поручик привез в здешние пенаты издалека. Откуда – предпринимались попытки выяснить позже, но безрезультатно. Сударыня барыня являла собой образец ангельской красоты, но часто страдала от ипохондрии, и редкую службу во храме Божием ей удавалось выстоять до конца, надламливалась лебедушка в жидких коленях, просилась на воздух. А наследник, плод любви супругов Княжанских, вышел здоровеньким всем на радость. Правда, он едва не захлебнулся при крестинах, но откачали, напрасно досадуя на неумелость попа обращаться с купелью.

Княжанский был известным в округе охотником и славился меткой стрельбой. Любил поохотиться и Поликарп Петрович. Зная о пристрастиях симпатичного ему приятеля, и заглянул Княжанский тем утром попросить Поликарпа Петровича составить ему компанию и пострелять бекасов по болотам.

Поликарп Петрович с сожалением отказался: к полудню ждал он в гости дочку с зятем. Поликарп Петрович взял с приятеля слово, что тот навестит его вечером вместе с супружницей, и остался дома, а Княжанский отправился развлекаться стрельбой в одиночестве.

В полдень Поликарпу Петровичу сообщили, что зятя задерживают в городе дела, ждать гостей следует не ранее следующего четверга. Поликарп Петрович впал в меланхолию, решительно расхотелось помещику учинять вечером особенный ужин без повода и надумал он разыскать Княжанского и с должными в таких случаях извинениями отменить приглашение. Как раз время охотнику возвращаться, а проторенная к болотам тропка – всего одна, и, ежели поспешить, непременно встретишься с поручиком.

Велел Поликарп Петрович подать картуз, трость и сюртук для пеших прогулок, торопясь, направился к холму, с коего вилась известная тропка, уводя в лесные чащобы. Взобравшись на холм, увидел Поликарп Петрович выходящую из лесу престраннейшую фигуру. Пригляделся – ба! Да это же поручик Княжанский в изорванном в клочья платье, весь в бурых кровавых пятнах. Ахнул помещик, подумал: уж не бонапартисты ли напали на его соседа.