Осиная Фабрика - Иэн Бэнкс

Почти все воскресенье я провел в постели. После вчерашних излишеств мне требовался покой, побольше питья, поменьше еды и чтобы поскорее прошло похмелье. Я хотел было тут же дать себе зарок никогда больше не напиваться, но потом решил, что в моем юном возрасте это, пожалуй, не слишком реально, и тогда я дал зарок никогда больше так не напиваться.

Поскольку я не вышел к завтраку, отец сам поднялся ко мне:

— Что это с тобой? Хотя все и так ясно.

— Ничего, — прохрипел я в сторону двери.

— Ну да, как же, — саркастически хмыкнул отец. — И сколько же тебя вчера угораздило выхлестать?

— Не так уж много.

— Ну-ну.

— Я скоро спущусь, — сказал я и, перекатываясь с боку на бок, заскрипел кроватью, как будто уже встаю.

— Это ты вчера звонил?

— Что-что? — Я даже перестал скрипеть.

— Так, значит, ты. Я так и думал. Чего это тебе взбрело вдруг голос искажать? Что вообще за срочность звонить в такой час?

— Э-э… честное слово, пап, не припомню, чтобы я звонил, — осторожно проговорил я.

— Ну-ну. Совсем без мозгов, — проворчал отец и зашаркал по коридору.

А я лежал и думал. Я был более или менее уверен, что не звонил домой вчера вечером. Сначала мы с Джейми были в кабаке, потом вышли с девицей на улицу, потом я рванул в забег, потом опять с Джейми, потом у его мамы, а домой шел уже почти трезвый. Ни единого белого пятна. Значит, наверно, это Эрик. Судя по всему, он почти сразу повесил трубку, иначе папа узнал бы собственного сына. Я лежал в кровати и надеялся, что Эрик по-прежнему на свободе и движется в нашу сторону, а также что голова и живот перестанут напоминать мне, какие резервы боли скрывают.

— Ты только посмотри на себя, — сказал папа, когда я наконец спустился. — Небось гордишься собой. Небось думаешь, это удел всех настоящих мужчин. — Он с досадой покачал головой и опять углубился в свой «Сайентифик америкэн».

Я осторожно опустился в одно из больших кресел.

— Ну ладно, пап, ладно — вчера я немного перепил. Прости, если тебе это неприятно. А мне-то каково!

— Надеюсь, это послужит тебе уроком. Ты хоть понимаешь, сколько серых клеточек вчера прикончил?

— Не одну тысячу, — ответил я, прикинув на пальцах.

— По меньшей мере! — с воодушевлением закивал отец.

— Впредь постараюсь воздерживаться.

— Ну-ну.

— Фр-р-р, — громко высказался мой анус, и мы с отцом удивленно вздрогнули.

Папа отложил журнал и, хитро улыбаясь, уставился в пространство над моей головой. Я кашлянул и как можно незаметнее помахал полой халата.

Папа хищно повел носом, ноздри его затрепетали.

— Лагер и виски, — удовлетворенно констатировал он и снова забаррикадировался глянцевыми страницами.

Я почувствовал, что краснею, и заскрежетал зубами. И как это у него выходит? Я сделал вид, что ничего не произошло.

— Да, кстати, — вспомнил я. — Надеюсь, ты не будешь сердиться. Я рассказал Джейми, что Эрик сбежал.

Отец гневно зыркнул поверх журнала, покачал головой и продолжал читать.

— Идиот, — буркнул он.

Вечером, скорее перекусив, чем поев, я поднялся на чердак и оглядел остров через подзорную трубу — проверить, не случилось ли чего, пока я был на постельном режиме. Вроде все спокойно. Сгущались тучи. Я немного прогулялся, вдоль берега до южной оконечности и обратно, потом засел у телевизора. Вскоре под напором ветра задрожали стекла и хлынул ливень.

Телефон зазвонил, когда я уже лег. Я быстро выскочил из постели, так как сна не было еще ни в одном глазу, и стремглав скатился по лестнице, чтобы опередить отца. Не знаю, спал он уже или нет.

— Да? — пропыхтел я в трубку, заправляя пижамную рубашку в пижамные штаны.

После характерного пиканья послышался тяжелый вздох:

— Нет.

— Чего? — нахмурился я.

— Нет, — повторил голос на том конце.

— А?.. — Я еще не был уверен, что это Эрик.

— Ты сказал «да», я сказал «нет».

— И что ты хочешь услышать?

— Скажи «Портенейль пятьсот тридцать один».

— Ладно. Портенейль пятьсот тридцать один. Алло?

— Ладно. Пока.

Хихиканье, отбой. Я с укором взглянул на трубку, положил ее на рычаг и нерешительно замер. Телефон зазвонил снова. Я схватил трубку на первом же звонке.

— Да?.. — начал я, но меня заглушило бибиканье. Дождавшись, пока отбибикает, я произнес: — Портенейль пятьсот тридцать один.

— Портенейль пятьсот тридцать один, — повторил Эрик; во всяком случае, я думал, что это Эрик.

— Да, — сказал я.

— Что «да»?

— Да, это Портенейль пятьсот тридцать один.

— А я думал, это Портенейль пятьсот тридцать один.

— Нет, это. А кто говорит? Это ты?..

— Это я. Так, значит, Портенейль пятьсот тридцать один?

— Да! — заорал я.

— А это кто?

— Фрэнк Колдхейм, — стараясь держать себя в руках, произнес я. — А это кто?

— Фрэнк Колдхейм, — ответил Эрик.

Я огляделся, но папы не было ни на верхнем пролете лестницы, ни на нижнем.

— Привет, Эрик, — с улыбкой сказал я и пообещал себе, что, как бы ни сложилась беседа, не стану его сердить. Лучше уж повешу трубку, чем ляпну что-нибудь не то, иначе он как пить дать расколошматит очередную собственность министерства почт и телеграфов.

— Я же только что сказал — это Фрэнк. Почему ты называешь меня Эрик?

— Ну хватит, Эрик. Я узнал твой голос.

— Я — Фрэнк. Перестань называть меня Эрик.

— Хорошо, хорошо. Буду называть тебя Фрэнк.

— А ты-то кто? Я задумался.

— Эрик? — осторожно предположил я.

— Ты же только что сказал, что ты Фрэнк.

— Н-ну… — Я прислонился к стенке, не зная, что и сказать. — Это… это была просто шутка. Ну… не знаю.

Я хмуро уставился на телефон, ожидая, что скажет Эрик.

— Ну, Эрик, — произнес Эрик, — что там у вас новенького?

— Да почти ничего. Вчера вот в город выбирался вечером, в «Колдхейм-армз». Ты вчера не звонил?

— Я? Нет.

— А, ну ладно. Папа говорил, что кто-то звонил. Я думал, вдруг это ты.

— Зачем мне звонить?

— Ну не знаю, — пожал я плечами (хотя он, конечно, этого видеть не мог). — Затем же, зачем сегодня звонишь. Мало ли зачем.