Клуб Мефисто - Тесс Герритсен

— И вы с О'Доннелл отправились поглазеть — как туристы?

— Ваше сравнение совершенно не к месту.

— А вы не подумали, что можете стереть следы? Уничтожить улики?

— Мы прекрасно понимали, что делали. Надо было осмотреть место преступления.

— Надо?

— Этот особняк не просто мое жилище. Я еще принимаю здесь коллег со всего света. И тот факт, что насилие случилось на пороге моего дома, встревожило нас.

— Такое любого встревожит, наткнись он у себя в саду на труп. Только далеко не каждый станет собирать толпу гостей, чтобы полюбоваться эдаким зрелищем.

— Мы хотели узнать, случайно ли было совершено насилие.

— Что вы имеете в виду?

— Это могло быть предупреждение, адресованное непосредственно нам. — Он отставил свою чашку, сосредоточив все свое внимание на гостье — его взгляд словно пригвоздил Мауру к шелковой спинке кресла. — Вы видели на двери знаки, нарисованные мелом? Глаз. Три перевернутых креста.

— Да.

— Я так понимаю, в сочельник тоже произошло убийство. Убили другую женщину. И на месте преступления, на стене в спальне, были нарисованы точно такие же перевернутые кресты.

Мауре даже не пришлось ничего говорить: этот тип прочел ответ у нее на лице. Она почти физически ощутила, как глубоко проник в ее сознание его пытливый взгляд и как много ему там открылось.

— Мы могли бы обсудить и это, — предложил он. — Тем более что подробности по тому делу мне известны.

— Откуда? Кто вам рассказал?

— Люди, которым я доверяю.

Она недоверчиво усмехнулась.

— И доктор О'Доннелл из их числа?

— Любите вы ее или нет, однако же в своей области она человек авторитетный. Посмотрите, сколько трудов положила на серийных убийц. Научилась понимать этих субъектов.

— Говорят, она даже отождествляет себя с ними.

— В некотором смысле не без того. Она пытается проникнуть в их сознание. Заглянуть в каждый его потайной уголок.

В точности как сам Сансоне, только что пытавшийся пронзить Мауру насквозь своим взглядом.

— Чтобы понять чудовище, надо и самой быть чудовищем, — заметила Маура.

— Вы и в самом деле так считаете?

— Если иметь в виду Джойс О'Доннелл — да. Я так считаю.

Он наклонился к ней еще ближе, и голос его превратился во вкрадчивый шепот.

— Может, вы недолюбливаете Джойс исключительно по личным причинам?

— Личным?

— Ведь она много чего о вас знает. О ваших близких.

Маура не ответила, потрясенно гладя на собеседника.

— Она рассказывала нам об Амальтее, — признался он.

— У нее нет на это права.

— Ни для кого не секрет, что ваша мать в тюрьме. О преступлениях Амальтеи нам известно.

— Это моя личная жизнь…

— Да, и ваш личный демон. Понимаю.

— Вас-то, черт возьми, почему это интересует?

— Меня интересуете вы. Вы столкнулись лицом к лицу со злом. Вы видели его в глазах матери. И знаете, оно никуда не делось, оно у вас в крови. И вот что завораживает, доктор Айлз, — как это вы, возникшая из злого семени, и вдруг на стороне ангелов.

— Я на стороне науки и разума, господин Сансоне. Ангелы тут ни при чем.

— Ну хорошо, значит, в ангелов вы не верите. А в их соперников?

— Вы имеете в виду демонов? — Она усмехнулась. — Конечно же, нет.

Некоторое время хозяин особняка смотрел на Мауру с едва уловимым разочарованием.

— Если, как вы сами говорите, ваша религия — наука и разум, как можно научно объяснить то, что случилось сегодня у меня в саду? И с той женщиной — в сочельник?

— Вы просите меня объяснить природу зла.

— Да.

— Я не могу. Наука — тоже. Просто зло существует.

Он кивнул.

— Совершенно верно. Оно просто существует и всегда было с нами. Некая реальная сущность, живущая среди нас, преследующая нас. Выжидающая удобного случая насытиться. Многие не знают о зле и не узнают его, даже когда оно касается их, проходя по улице. — Говоря эту фразу, он перешел на шепот. На мгновение воцарилась тишина, и до слуха Мауры донеслись потрескивание дров в очаге и приглушенные голоса в соседней комнате. — Но вы другое дело, — прибавил он. — Вы видели зло своими собственными глазами.

— Я видела только то, что видят детективы по расследованию убийств.

— Я говорю не о повседневных преступлениях. Не о мужьях, убивающих жен, и не о поставщиках наркотиков, отстреливающих конкурентов. Я говорю о том, что вы видели в глазах своей матери. О вспышке. Искре. Не божественной — дьявольской.

В дымоходе загудел воздух — от усилившейся тяги из очага взметнулось облачко пепла и тут же осело, наткнувшись на каминный экран. Пламя задрожало, словно испугавшись незримого вторжения незваного гостя. В комнате вдруг повеяло холодом, как будто из нее разом ушли все тепло и весь свет.

— Прекрасно понимаю, — сказал он, — почему вам не хочется говорить об Амальтее. Ужасно, когда есть такие родственники.

— Она не имеет ко мне ни малейшего отношения, — возразила Маура. — Не она воспитывала меня. И вообще о ее существовании я узнала лишь несколько месяцев назад.

— И все-таки для вас это опасная тема.

Она перехватила его взгляд.

— Мне действительно все равно.

— Странно, если вам и правда все равно.

— Грехи родителей не передаются нам по наследству. Как и добродетели.

— Иные наследственные черты бывают слишком ярко выражены, чтобы их не замечать. — Он указал на портрет над камином. — Шестнадцать поколений отделяют меня от этого человека. Но даже я не в силах избавиться от его наследия. Мне никогда не отмыться от того, что он содеял.

Маура поглядела на портрет. И снова ее поразило сходство между сидящим перед нею живым человеком и лицом на холсте.

— Вы говорили, эта картина — ценная фамильная реликвия.

— Не могу сказать, что я был рад ее унаследовать.

— Кто он?

— Монсеньор Антонино Сансоне. Портрет был написан в Венеции в тысяча пятьсот шестьдесят первом году. Когда монсеньор был в зените могущества. А можно сказать — в бездне безнравственности.

— Антонино Сансоне? Это же ваше имя!

— Я его прямой потомок.

Маура присмотрелась к портрету.

— Но ведь он же…

— Был священником. Вы это хотели сказать, верно?

— Да.

— На рассказы о нем может уйти вся ночь. Как-нибудь в другой раз. Скажу только, что Антонино не отличался благочестием. Он вытворял с другими людьми такое, что, без сомнения, повергло бы вас в ужас… — Он замолк. — Таким предком нельзя гордиться.