Ты создана для этого - Мишель Сакс

Когда ребенок лежит передо мной, такой беспомощный, красный от недовольства, такой слабый, вечно что-то требующий, я просто не могу удержаться. Я щипаю и дергаю его. Темная тень, нависшая над маленьким телом. Он что-то ощущает, а я остаюсь совершенно бесчувственной. Синяки на его теле – словно дополнительная пара глаз. Они смотрят на меня, а я – на них. Моя жизнь. Моя ложь. Мое наказание. Он пахнет кислым молоком и слезами. Все неправильно!

Эльза говорила что-то о том, что школа, которая расположена чуть дальше по дороге, закрывается. Не хватает детей.

– Да, – добавляет Карл, – рождаемость в скандинавских странах, как известно, довольно низкая. Катастрофически низкая на самом деле. Мы – вымирающий вид.

Я покачиваю ребенка. Сую ему в рот морковь, может, это поможет унять зуд в деснах. Режущиеся зубы не дают ему спать по ночам.

– Ну, конечно, – продолжал Карл, – у женщин теперь гораздо больше возможностей реализовать себя, помимо материнства.

– Да, – кивает Эльза.

У нее такой вид, словно ее больно задевает этот факт.

Сэм объявляет, что мясо готово, и мы рассаживаемся вокруг стола. Эльза ест еще меньше, чем раньше. Ее хрупкие запястья выглядят так, как будто могут сломаться в любой момент. У меня в уме вдруг предстает картина, как Карл поджигает ее. В наказание за бесплодие, наверное.

– А где сегодня Фрея? – интересуюсь я.

– Она навещает бабушку, – отвечает Карл. – В Катринехольме.

Фрэнк, изображая хозяйку, хлопочет, передавая всем еду и разливая напитки. Картофельный салат пользуется успехом. Карл просит Эльзу взять рецепт.

– Похоже, ты действительно часть семьи, – говорит Эльза Фрэнк.

– Она в этом уверена, – улыбаюсь я, чувствуя, как этот картофельный салат поднимается к горлу.

На кухне мы с Фрэнк убираем тарелки. Она подозрительно сторонится меня последние несколько дней, внимательно наблюдает, но почти ничего не говорит. Возможно, ее тоже смущает двусмысленность ситуации. Но сегодня настроение у нее явно улучшилось. Может, все дело в комплиментах.

– Чувствую себя как домохозяйка пятидесятых годов. И знаешь, мне это нравится.

– Ты надела мое платье? – спросила я.

Теперь я увидела, что это – одно из моих новых платьев, которые я купила в Стокгольме. Я его еще не носила. В тех местах, где на моем теле оно свободно болтается, на ней оно сидит как влитое.

– О, – смутилась она, – у меня закончилась чистая одежда. Я подумала, что ты не будешь против.

Я загрузила в посудомоечную машину стаканы и бокалы и захлопнула дверцу.

– Ой, я совершенно забыла тебе рассказать, – воскликнула она, щелкнув пальцами. – О Кристофере.

– О ком? – удивилась я.

– О Кристофере Этвуде. Вы с ним познакомились на рождественском обеде, который я давала перед тем, как переехала в Лондон.

Я неуверенно кивнула.

– Знаешь, странное дело, – продолжила Фрэнк, – я столкнулась с ним в кафе аэропорта Хитроу. Я летела сюда, а он возвращался в Нью-Йорк из командировки.

Я принялась полоскать лезвия кухонного комбайна.

– Какое совпадение, – безразлично заметила я.

– Так вот, я сказала ему, что еду к тебе в Швецию, – он очень удивился, что ты переехала сюда. И родила.

– Странно. Мы с ним не были близкими друзьями. Я видела его всего один раз тогда.

– Ну, – улыбнулась Фрэнк, – я обещала выслать все фотографии. Он никогда не был в Швеции.

Вода в раковине вдруг стала красной.

– Мерри! – воскликнула Фрэнк. – Ты порезалась!

Позже, после того как все было убрано и палец забинтован, ребенок на полу в гостиной вдруг перевернулся на животик и встал на четвереньки. Постоял так, покачиваясь вперед-назад, потом протянул руку – и пополз.

Сэм вскочил со своего места, Фрэнк завизжала и захлопала в ладоши.

Они обнимали друг друга. И хвалили ребенка, словно это были первые шаги человечества на Луне.

– Смотри, – воскликнула Фрэнк, – мы сделали это!

И это «мы», как почти все в последнее время, не включало меня.