Музыка ножей - Дэвид Карной

— Он говорит, что вроде бы довольно крепко схватил ее за руку накануне. Они ругались. Она хотела уйти, а он ей не дал.

— А эта девчонка, Керри, — ей можно доверять?

— Она довольно связно излагает.

— Но там же ревность еще.

— Да там полно всего намешано.

— У тебя такие дела раньше были? — спрашивает Пасторини.

— Какие такие?

— Когда пытаешься выжать убийство из самоубийства?

Можно подумать, Мэдден собрался из апельсинов яблочный сок выдавить.

— Вообще-то, нет. — Мэдден улыбается: — Помнишь, пару лет назад у нас было дело, где пацан решил прогуляться перед поездом, а родители подали в суд на производителя его капель для носа? Но тогда-то они к компании привязались. А тут убийство, тут человека обвиняют.

— Как ты это назвал по телефону?

— Прогнозируемый ущерб психике.

— Во-во.

— Тут преднамеренности может и не быть, — объясняет Мэдден. — Когда Коган с ней спал, он же не думал, что это приведет к самоубийству. Но половая связь с лицом, не достигшим совершеннолетия, — это преступление. И, совершая это преступление, он отдавал себе отчет, вернее, должен был отдавать, что это может привести к психической травме.

— И в самом плохом случае, — продолжил Пасторини, — к самоубийству.

— Вот именно. Все остальные события — лишь следствие первого преступного действия. Ударь больного гемофилией ножом в руку — и он истечет кровью. И что с того, что ты про его гемофилию не знал? Я все равно упеку тебя за убийство по неосторожности.

— Сначала тебе придется доказать, что это я его пописал.

— Нехорошее слово какое-то. — Хэнк не любит блатной лексики.

Пасторини улыбается, довольный тем, что разозлил Мэддена.

— Да ладно тебе, Хэнк! — говорит он. — С утра у тебя вообще ничего не вытанцовывалось. Выше нос!

— Я тогда еще не знал, что у нас есть свидетель.

Пасторини кивает. Он снова серьезен.

— А когда Кристен рассказала Керри про то, что переспала с Коганом? — спрашивает он.

— На следующий день.

— Это хорошо. Это можно будет использовать. А с врачом она согласна поговорить?

— Согласна.

— В общагу ты ездил?

— Вечером. Говорил с братом Керри.

Поначалу готов с ним разговаривать был только Джим. Но потихоньку, под давлением ректората, который пообещал за молчание наказание более жуткое, чем за ту попойку, парочка студентов согласилась ответить на вопросы. В целом они подтвердили слова Джима: девчонка, Кристен, наклюкалась, и ее вырвало, а потом с ней начались проблемы. Президент братства сказал Керри, чтобы она забирала подругу и выметалась, что он не хочет, чтобы «малолетние телки помирали на его территории».

— Как это мило! — говорит Пасторини. — Я правильно понял, девчонку к врачу домой повез брат?

— Нет, другая девушка, Гвен Дейтон. Я с ней еще не разговаривал, но поговорю обязательно.

Мэдден достает из папки фотографию девушки — увеличенный снимок с водительских прав. Длинные темные волосы, вздернутый носик, внешность красотки из группы поддержки. И рост, судя по документам, метр восемьдесят.

— Офигеть! — выдыхает Пасторини. — Ты только Биллингсу не показывай, а то он от тебя не отвяжется, будет ныть и набиваться в помощники.

— Я в курсе.

Пасторини с сожалением отрывается от созерцания фотографии.

— Как думаешь, Коган уже знает? — спрашивает он.

— Может, и знает. Шанс всегда есть.

— У нас остался один день, а потом начнется… Во вторник уже в газетах будет. И в вечерних новостях, наверное, тоже.

— Если особенно повезет.

Пасторини садится за стол и задумчиво жует лакричную тянучку. Мэдден отворачивается. Смотреть, как шеф широко разевает рот и чавкает, у него нету сил.

— Тебе решать, Хэнк, — наконец говорит Пасторини. — Смотри сам. Я советовался с Джил. Мы можем организовать жучка и посмотреть, что он наболтает.

Джил — это сокращенно от Джилиан, Джилиан Хартвик, их главная начальница. Высокая, красивая женщина. Она всегда сама разговаривала с прессой. На службе ее уважали за уверенность в себе, за доброе отношение к подчиненным, за прямоту. Джил проработала в полиции больше двадцати лет.

— Только надо разрешение получить в прокуратуре, — продолжает Пасторини. — И придется извернуться, потому что формально жертвы у нас нет. А лучше бы была. Как в том деле, «Шире ширинку», помнишь?

Мэдден морщится, замечает это и пытается взять себя в руки. Вроде бы он уже привык, а все равно неприятно. Не нравятся ему эти их выдумки.

Это дело, «Шире ширинку», расследовали около года назад. В прессе его широко освещали. Зубной врач изнасиловал по крайней мере одну (а скорее всего, больше) из своих пациенток. Она была под наркозом. Тридцатилетняя женщина проснулась раньше времени и увидела, как доктор убирает в штаны прибор.

Самое печальное, что не будь этот придурок таким придурком, он бы до сих пор зубы лечил. Женщина позвонила ему и обвинила в изнасиловании, и он испугался. Вместо того чтобы все отрицать (доказательств его вины никаких не было), он стал умолять ее встретиться и поговорить. Через несколько дней у полиции была запись, на которой дантист предлагал своей жертве десять штук баксов, — и все было кончено.

Биллингс первым придумал назвать это дело «Шире ширинку». Так его с тех пор и называли. Мэддену это ужас как не нравилось. С ним история была совсем другая, но он всякий раз представлял, как полицейские, поймавшие его врача, сидят и гогочут, придумывая названия для этого дела («Кубок Большого Члена», так почему-то всегда думал Мэдден). Если бы Хэнк сказал, как ему не нравится эта практика, Пасторини велел бы всем прекратить. Но Хэнк молчал, не в его характере было жаловаться и показывать, что его достали. А Пасторини здраво рассудил, что раз его лучший сотрудник не хочет жаловаться, то пускай себе страдает молча.

— Не надо нам жучка, — говорит Мэдден. — Пока не надо.

— А что тогда?

— Попробуем по-другому.

Челюсти Пасторини начинают двигаться медленнее.

— По-другому?

— Ага.

— Ну-ка, ну-ка…