Вы только не обижайтесь - Барбара Серанелла

– Что? Снова в Тортилья-Флэт? Там столько счастливых воспоминаний!

– Кое-какие есть, ты не сможешь это отрицать. По правде говоря, я уже несколько дней не был дома.

– Стало слишком жарко? – спросила она.

Он улыбнулся той самой, хорошо знакомой, приводящей ее в ярость улыбкой, словно бы говорящей: «Знаю, я вел себя нехорошо, но, наверное, поступлю так снова». Ей пришлось сделать над собой усилие, чтобы удержать расплывающиеся губы. Глаза у него так и сияют. Как можно научиться заставлять глаза светиться?

– Кто сейчас присматривает за твоей дочкой? – спросила она.

– Соседка.

– Как вы назвали девочку?

Черт! Зачем она лезет в эту историю? «Забудь про ее имя, – сказала она себе. – Забудь о неуместной преданности старым товарищам». Она уже не принадлежит этому миру. Война закончена. Она сдалась.

– Эйша.

– Эйша? – переспросила она, качая головой. Ну и имечко! Она отвернулась. Надо работать.

Вся эта дурь ей ни к чему.

Манч направилась к «кадиллаку», который ремонтировала, – у него подтекал водяной насос. Слизняк шел за ней, и она невольно подумала о своей походке – о том, что не качает бедрами. Ботинки со стальными носками – неподходящая обувь для сексапильной походки.

– На самом деле, – сказал он, – я хочу не только показать тебе ребенка. Надо еще кое-что сделать.

– Не сомневаюсь.

Она решительно сунула руки за радиатор, пытаясь добраться до четырех болтов, державших вентилятор. За эту поспешность позже ей придется расплачиваться. Водой с мылом не удастся полностью смыть кусочки стекловолокна, которые вопьются в кожу. Руки будут зудеть несколько дней.

Слизняк облокотился на крыло и подсунул голову под капот.

– Тебе всего-то и надо отвезти малышку к моей сестре и захватить в комнате кое-какие вещи. В основном детские – одежду, сиденье для машины, пару игрушек.

Она приостановилась, охваченная противоречивыми чувствами: прошлое поманило ее к себе. Ностальгически вспомнился Венис-Бич – она жила там так долго! Привычные места: тротуар, круг, Хукер-Хилл, «Такси Саншайн». То был ее дом; то были годы, когда она знала, кто она и что делает, «Подумай еще, – велела она себе. – Вспомни, сколько неприятностей было в той прежней жизни: необходимость скрываться, постоянный страх, безнадежность».

– Я не бываю в Венис, – заявила она.

– Я не прошу тебя там поселиться, – сказал он. – Просто заскочи ненадолго. Ты пробудешь там всего пару минут.

– А что твоя сестра? Пусть в Венис едет Лайза.

– Она вроде как закрыла мне кредит.

– Ты хочешь сказать, ей надоели твои истории.

– Нет, – возразил он. – Видишь ли, те типы…

– Не надо мне ничего рассказывать. Мне не интересно.

Она зажала сигарету зубами – руки должны быть свободны, пока она станет заниматься храповиком. Дым попал ей в глаза, она сощурилась, нахмурила брови и в конце концов, чтобы перестать гримасничать, выбросила окурок.

– Но ты ведь съездишь? – спросил он, поигрывая ключом.

Она смотрела на него молча, подбирая слова для ответа.

– Ты моя единственная надежда, – добавил он.

– Не морочь мне голову! Я не желаю быть ничьей единственной надеждой! Не для того я завязала, чтобы вытаскивать идиотов из болота. Во что бы ты ни влип, это – твоя проблема. Я ни во что ввязываться не стану.

– Ты изменилась.

– Вот это я и пытаюсь тебе объяснить.

– Раньше ты не была такой бессердечной.

Манч хотелось возразить, что дело не в этом. Вовсе она не бессердечная. Пока она пила и ширялась, она скрутила все чувства в тугой узел и спрятала глубоко в себе. В такое темное и пустынное место, что никто до них добраться не мог. Она надеялась, что когда-нибудь все, что было в ней ранимого, засохнет и отомрет, избавив ее от той боли, которую приносит жизнь. Но все получилось не так. И теперь, когда она решила выбраться из дерьма, ей нужна осторожность. Ему никогда не понять, что ей приходится бороться с собой ежедневно. И она не стала ничего говорить. Пусть думает что хочет.

Слизняк выпрямился, крыло качнулось и чуть поднялось. В отражении лобового стекла «кадиллака» она видела, как он забрался в кабину пикапа и разочарованно покачал головой. Он что-то сказал своему пассажиру, тот закивал, отвечая.

Это ее разозлило. Кто он, к черту, такой, чтобы ее осуждать? Ведь это он обделался, так?

Костяшками пальцев она ударились о холодную сталь мотора, а с откручиваемого болта слетела муфта. Ну вот, и это все из-за него! Она почувствовала, как на глазах выступают слезы.

Чувства – это дрянь, ломает от них похуже, чем от наркотиков.

А потом Манч опустила глаза и увидела, что ключ Слизняк оставил на крыле.