Корсар. Наваждение - Петр Катериничев

При слове «смерть» у Корсара вдруг как-то нехорошо заломило виски. И еще – показалось, что стоит он вовсе не на смотровой площадке бывших Ленинских гор теплой летней ночью, а где-то в поле – бескрайнем, стылом, и поземка метет, но только понизу, леденя щиколотки, а мороз столь силен, что небо прозрачно и пустынно дальней сияющей голубизной, и при взошедшем уже низком солнце – видны звезды…

То ли мнится, то ли снится, то ли кажется,

Как телега колесницей закуражится,

Сонной вьюгою завертится, закружится,

Завихрится, заискрится, занедужится!

Застудиться не страшась и заметелиться,

В ней возница – Белый Князь – над полем стелется,

Белой птицей, белой лебедью – загадкою

Он над миром тихо царствует украдкою.

То метелью, то пургою куролесится —

Под затянутой рекою бесы бесятся.

В мутном омуте, промерзшем до излучины, —

Души черные до времени умучены.

Белый Князь летит сквозь тверди неба ломкие,

Где от стужи цепенеют звезды звонкие…

И пока – его черед под небом маяться,

Биться оземь и в грехах студеных каяться,

Миру дремлется темно, но сны весенние

Обещают пробужденье и спасение

Храбрецам, что полюбить опять отважатся —

То ли мнится, то ли снится, то ли кажется…[25]

От дикой стужи заломило виски и затылок. Он поднес скрюченные стужей руки ко рту, чтобы хоть немного отогреть дыханием, и – замер, почувствовав, как по спине стекают струйки пота, а сердце бьется, словно зажатая в ладони птичка…

– А тебя, дорогой товарищ, снова «поволокло»… Тянуть совсем не следует, Корсар. Кто знает, как твой организм себя поведет… дальше? Прошу!

Савельев кивнул невидимкам за стеклом одного из «роверов», в котором приоткрылась – вернее, отъехала в сторону, как в маршрутном такси, – черная дверца.

– Как там пелось в песне? «Сделай шаг – там ждут тебя друзья!»

Корсар тряхнул головой, произнес хрипло, постепенно приходя в себя:

– Мне другая вспомнилась: «До любви мне дойти нелегко, а до смерти – четыре шага!»

– Кто ж тебе такую пел? Неужто Арина Родионовна?

– Нет. Отец.

– Ничего веселее он не вспомнил?

– А я не просил веселее. Я просил настоящую военную песню.

Профессор только хмыкнул: дескать, ох уж эти ветераны…

Корсар посмотрел рассеянным взглядом на автомобиль:

– Меня что, прямо здесь и сейчас собираются «уколоть»?

– И что смущает?

– Антисанитарные условия. И угроза пандемии бытового ящура.

– Снявши голову, по волосам не плачут…

– Это – кто как. Скажем, палачу положено голову поднять – на обозрение честнóму народу. А ежели клиент лысый?

– А ты – веселый малый, Корсар.

– И – находчивый. Иногда.

Дима на трясущихся от слабости ногах сделал к машине шаг, другой, оступился, прянув почти наземь, – Савельев инстинктивно подхватил падающего Корсара под руку и, мгновение спустя, почувствовал жесткий болевой захват кисти и предплечья: Корсар оказался сзади, а к набухшей кровью сонной артерии «профессора изящных искусств» уже было приставлено остро отточенное лезвие ножа.

– И не нужно дергаться, профессор. Артерию взрежу одним движением…

– Тебя сейчас убьют.

– А если этого я и добиваюсь, а, Иван Ильич? Такая мысль не приходила?

– Чего ты хочешь?

– Правды.

– Ты что, серьезно думаешь, что…

Увидев, как в проеме приоткрытой дверцы «ровера» показался оформленный трубой глушителя ствол:

– Совсем вас не уважают, профессор. Или – не ценят. Неучи. – Корсар слегка дернул рукой; на шее Ивана Ильича мгновенно набухла кровью полоска.

– Всем убраться! Закрыть двери! – визгливо выкрикнул «профессор».

– Ну вот. А то – «москаль нэ боится смерти».

– Я этого не говорил, – глухо произнес Савельев.

– Вы слишком часто употребляли слово – с некоторым пренебрежительным самодовольством по отношению к такой серьезной даме. Вот я и хочу узнать – почему?

– Так все-таки – правду?

– Уж правда это будет или, как все в этом мире, иллюзия ее… Почему заменили мою книгу? Почему убили всех, кто причастен к ее изданию? Кто конкретно руководит проектом и – что это за проект?

– Ну и – скажу это я тебе, и – что? Как ты, мертвый, используешь эти знания – ведь живым тебя тогда никто не оставит – никто!