Корсар. Наваждение - Петр Катериничев

К кабине полугрузовичка вслед за ним подошел походкой легкой и размашистой мужчина лет пятидесяти пяти, с короткой седой бородой и гладко зачесанными назад волосами и девушка. Они скрылись в кабине, мотор заурчал, Корсар вскочил на подножку, страхуя стволом двух пистолетов «Кольт-1911» пассажиров от любой опасности, фиксируя в прицеле любую тень и даже – призрак тени, что появлялись порой на темных улицах… Но в целом улицы были пусты, темны и безжизненны, и дальний купол Исаакия казался просто горой – на фоне блеклого, напитанного снегом и подсвеченного редкими прожекторами неба…

– Да ты никак заскучал? – Ольга примостилась на высокий табурет рядом, провела языком по губам – нарочито томно: – Офицер, угостите даму папироской…

– Не курю, – машинально ответил Корсар и вдруг спросил: – Мы успели?

– Куда?

– Уйти. Тогда, в Петрограде… в… восемнадцатом году…

– А ты сам как думаешь? – Девушка вглядывалась в глаза Корсара. – Если мы – здесь?..

Дима мотнул головой:

– Что за чертовщина со мной опять происходит!.. Какой восемнадцатый год?

– Год ты как вычислил?

– Знал, и все…

– Ах, ну да, музыка у бармена… А – век?

– В смысле?

– Все, что ты… представил, – это было или… будет? – спросила девушка.

– Пожалуй, я выпью коньяку. – Корсар кивнул бармену, тот налил двойной коньяк, Дмитрий пригубил. Подумал, пожал плечами: – Не знаю.

– Ты… плакал?

– Разве? Если только… в другой жизни.

– Ну да, в другой, – серьезно подтвердила Ольга.

– А она была, другая жизнь? – спросил Корсар с каким-то отчаянным недоверием ко всему – к мягкому вечернему свету, к этому манекену-бармену, все протирающему бесконечно круглый бокал, к музыке, звучащей из динамиков нарочито и выпукло, заставляя все вибрировать и пульсировать в вымышленных на далеких землях Черной Африки ритмах…

– Ну да. А как иначе мы бы здесь оказались?

Дима оглядывался так, как озираются путники в ночном заснеженном поле – сторожко, недоверчиво выглядывая вдалеке едва мерцающий огонек.

– Поехали отсюда. – Ольга бросила на стойку бармена несколько крупных купюр.

– Далеко? – спросил Дима.

– Очень.

– Домой?

– О! Дом – это то, что навсегда.

– Так бывает?

– У кого-то – наверное. У меня пока… Я здесь квартиру снимаю. – Ольга помолчала, добавила тихо: – Как везде…

…Мотоцикл мчал по ночной Москве, а Корсару казалось – он снова уснул или впал в то состояние полузабытья, что стало вроде бы привычным, но оттого не сделалось менее тревожным. Сейчас ему казалось, что они сейчас проезжают сквозь вереницу карет, колымаг, экипажей, с лакеями на запятках, с верховыми по бокам, и мерцающие в их руках факелы отбрасывали колеблющиеся длинные красные тени – на здания сталинской постройки, на нелепые башенки и балконы постройки более старой… А потом – ехали вдоль длинного бревенчатого забора: бревна лежали горизонтально, были пригнаны одно к одному, а из-за забора несся аромат душистого табака, скошенной травы и зреющих яблок – все ароматы были свежими, яркими, густыми…

Мотоцикл остановился, Ольга сняла закрытый круглый шлем и сразу лишилась того марсианского вида, что немного смущал Корсара, – на фоне выныривающей в галогенном свете мотоциклетной фары построек то прошлого, то позапрошлого веков…

Корсар смотрел снизу вверх на громаду многоэтажного дома. Вокруг – стояли такие же: в некоторых окнах еще горел свет, словно ночные стражи хрупких крепостей метали там кости и прислушивались ко входящим и выходящим – свой? Чужой?

– Пошли! – Ольга встряхнула волосами, они вспыхнули на миг светлым ореолом.

Входная дверь пискнула кодовым замком, впуская…

Прихожая оказалась отчего-то очень длинной – когда Ольга включила неяркие бра, конец коридора, так казалось Корсару, тонул где-то далеко-далеко… словно там были еще два десятка дверей сталинской коммуналки… Он хотел что-то сказать, но – почувствовал на губах ее губы…

…Он целовал ее волосы, шею, их дыхания смешались в одно, и сердца – бились учащенно, но в разном ритме… Время от времени неясный взгляд Корсара выхватывал из полутьмы прихожей – бронзовый витой шандал с оплывшими свечами, странную африканскую маску с красно-охровыми, глубоко прочерченными морщинами и пустыми глазницами, винтовку с примкнутым штыком, аккуратно поставленную в углу и мерцающую вороненой сталью…

А потом – подхватил ее на руки и понес в комнату… Сначала их кружило медленным вихрем, как медленным танцем, неторопливо, грациозно, словно затягивая в лиственные кленовые водовороты в осеннем парке, полном угасающего огня… Они будто вбирали в себя все вокруг – и запах дождя и листьев, и проблеск дальней реки, и ветер, и затухающий закат, и звезды… И вихрь вдруг будто исполнился неистовой силы, закружил и – понес их в бездонную чашу неба и дальше – к звездам. И они замирали в необозримой высоте, полной света и льда, полной льда и света, окруженные туманом неведомых, бесконечно дальних галактик, и – свергались вниз, и – поднимались снова, и – снова замирали, наполненные трепетом сладостного падения и предчувствием, предвосхищением нового взлета…

И так – повторялось и повторялось, пока они не замерли, обессиленные… И все мерцало, словно в сверкающем золотом в первых утренних лучах тумане, из которого выплывали тоненькие стрельчатые зеленые листья; они – касались друг друга едва-едва, и в пространстве, окутывающем тела влюбленных, оставалось сотканное этим касанием слово – похожее и на потаенного лесного зверя, и на острую резь той осоки, и на шепот влюбленных пред утренней зорькой – Русь…