Торговый центр - Эрик Богосян

Мишель подумал, что звезды – это глаза святых, плавают там наверху, охраняют его. Может, одна из них – Мари. Он ужасно по ней скучал. Даже не знал, что с собой делать, когда ее не было рядом. Не мог смотреть телевизор, потому что все казалось ему одинаковым – смеялись ли люди над несмешными случаями, текла ли кровь рекой. Но его не интересовали войны, он достаточно повидал их на Гаити. И борьба без правил, и боксерские поединки наводили на него тоску. Оставалось грезить наяву.

Когда Мишель был маленьким, у него была школьная форма и французский букварь – вся его учеба. Дядя купил ему пенал, который он очень ценил. Он связывал пенал и букварь выцветшей синей тряпицей и перекидывал сверток через плечо, придерживая рукой. В другой руке он нес потрепанную коробку из-под печенья, в которой, завернутые в газетку, лежали два куска хлеба, чуть сбрызнутые жиром от бекона. Много дней подряд, в хорошую погоду, дорога до школы была спокойной и славной.

Конечно, когда Мишель был мальчиком, он все это принимал как должное. Но теперь, уже мужчина, он мысленно возвращался к той школьной дороге. Ему было приятно вспомнить теплое солнце, греющее рубашку на спине, пыль и камешки под босыми ногами, вес ноши, давившей на плечо. Дорога была сухой и предсказуемой, в тропической зелени каждые сто футов возникал домик из весело раскрашенной жести и шлакоблока. Во дворах неподвижно валялись чесоточные дворняжки. Друзья и тетушки махали ему, пока он шел в школу.

Он пытался вспомнить каждую деталь. Что-то вспоминалось легко: заросли кустов, пытающиеся задушить ухабистую дорогу; тростниковые поля; слюна старых мулов, пасшихся на привязи; рыжие собаки, лежавшие в горячей грязи. Кое-что так и лежало в памяти – имя и лицо каждого человека, мимо которого проходил. Кое-что он отдавал на откуп органам чувств – теплое солнце, потрескивание и шипение завтрака на сковородке, приглушенный смех. Он снова услышал воркование диких голубей.

Труднее всего было вспомнить запахи. Их было много – от запаха мокрой после дождя охряной пыли до аромата жарящихся бананов из открытых кухонь. Однажды Мишель нашел большую мертвую змею, растянувшуюся поперек дороги. Ее сплющило покрышками грузовиков, и светло-зеленое тело было все в точках – там, где пурпурно-красные внутренности выдавились наружу между чешуйками кожи. Этот запах был незнаком Мишелю: не только разлагающееся мясо, но и гнилостный травяной дух, как будто зелень ее тела тоже протухла. На следующий день труп исчез.

Мишель знал о змеях все. Он знал их по случайным встречам под деревянным полом в доме матери, он наступал на них в кустах. Он знал змей, которые спускались с деревьев, когда их звали жрецы вуду, знал об уполномоченных Дамбалы, о посохе Моисея. Он знал, какой силой обладают змеи, такой, что могут изменить жизнь.

Этой ночью, лежа на сухих листьях в маленьком лесу, Мишель подбирал запахи и изобретал их. Он чувствовал, как пахнут листья, как пахнет потухший огонь. Он чувствовал благоухание молодых кленов и даже запах асфальта на стоянке в пятидесяти метрах отсюда. Он ощущал, как пахнут выхлопные газы и бензин на шоссе наверху, запах влажности и свой собственный запах. Обычно ему нравилось, как он пахнет, даже в конце дня, но сегодня аромат его тела забивало зловоние страха, оно лезло к нему в ноздри, прокисшее и отвратительное.

Мишель чувствовал, что лежащая рядом с ним винтовка испускала запах масла и жженого пороха. Он чувствовал дух сырости от одежды. Он чувствовал, что воздух пронизан запахом обугленных зеленых деревьев. Он сосредоточился и втянул в себя миллионы молекул, и учуял еще одно: человека. Этот запах был не как у него – едкая, яростная вонь. Воздух успокоился, все вокруг замерло. Этот гнойный смрад поведет Мишеля.