Империя Волков - Жан-Кристоф Гранже

В его объятиях она была рекой.

Могучим, свободным, полноводным потоком. Ночью и днем он обволакивал ее, как волна, ласкающая водоросли и не сдерживающая ни страсти, ни истомы. Когда он обнимал ее, она как ручей текла через леса по мхам и скалистым уступам. Она выгибалась навстречу свету, вспыхивавшему под веками, когда наслаждение становилось невыносимым, и снова отдавалась медленной мучительной ласке его рук...

Много лет они вместе переживали смену времен года в своей любви: веселое журчание весенних ручейков, яростное клокотание пенящейся осенней воды. Случались передышки, когда они не прикасались друг к другу, но отдыхали недолго, ощущая себя легким тростником или гладкими плоскими камешками, вынесенными водой на отмель.

А потом поток снова уносил их в пучину и выталкивал на вершину – через вздохи, приоткрытые губы – к единению в наслаждении.

– Вы понимаете, доктор?

Матильда Вилькро вздрогнула и бросила взгляд на диван от Флоренс Нолль – единственный предмет обстановки, сделанный не в XVIII веке. На диване лежал пациент. Мужчина. Отдавшись мечтам, она не услышала ни слова из его откровений.

Матильда ответила, постаравшись скрыть неловкость:

– Нет, я вас не понимаю. Вы недостаточно точно формулируете. Попытайтесь выразить свои мысли другими словами. Прошу вас.

Пациент сложил руки на груди, уставился в потолок и заново пустился в объяснения. Матильда незаметно вытащила из ящика увлажняющий крем. Ощущение свежести на ладонях привело ее в чувство. Эти "уходы" случались с ней все чаще и длились все дольше. Она довела свою нейтральность врача-психоаналитика до крайнего предела, практически не присутствуя на сеансах. Раньше она очень внимательно слушала своих пациентов, подмечая нелепости, сомнения и отклонения. Эти маленькие вешки помогали ей находить истоки болезни, причины неврозов в полученных в детстве психических травмах... Но сегодня, увы...

Она убрала тюбик и продолжила растирать пальцы. Питать. Увлажнять. Успокаивать. Голос пациента превратился в отдаленный гул, баюкавший ее собственную печаль.

Да, в его объятиях она была рекой. Но остановок делалось все больше, передышки от раза к разу длились все дольше. Сначала она отказывалась беспокоиться, не хотела видеть в этих паузах признаки упадка. Она ослепляла себя силой надежды и верой в любовь. Потом во рту появился привкус праха, а в теле поселилась назойливая ломота. Очень скоро Матильде стало казаться, что вены ее пересохли, превратившись в безжизненные каменистые желобки. Она почувствовала себя пустой. Прежде чем сердца дали имя беде, тела признали горькую правду.

А потом слова довершили начатое, и разрыв, вызревавший в их душах, стал официальным. Начался этап формальностей. Пришлось встречаться с судьей, договариваться о размере денежного пособия, переезжать. Матильда держалась безупречно. Была бодрой и ответственной. Но душа ее уже тогда пребывала в другом месте. При первой же возможности она вспоминала, путешествовала внутри себя самой, по своей собственной истории, и удивлялась, что память сохранила так мало следов и отпечатков былого. Все ее существо стало выжженной пустыней, древним городом, в котором несколько беломраморных обломков напоминают о прошлом.

Она утешала себя мыслями о детях. Они были воплощением ее жизненного предназначения, они станут источником ее существования. Она полностью отдалась их воспитанию, но в конце концов и дети покинули ее: сын погрузился в странный мир чипов и микропроцессоров, а дочь "нашла" себя в путешествиях и этнологии. Так, во всяком случае, она утверждала. В одном девочка была точно уверена: дорога ее жизни не пересекается с родительской.

Матильде пришлось перенести все внимание на единственного оставшегося на борту пассажира – себя саму. Она удовлетворяла все свои капризы, покупала одежду, мебель, заводила любовников. Ездила в круизы, посещала экзотические места, о которых всегда мечтала. Все было пустой тратой времени. Матильде даже казалось, что эти прихоти только ускоряют крах, стремительно подталкивая ее к старости.

Опустошение захватывало не только ее тело, но и сердце. Она становилась жестче и нетерпимее к окружающим. Ее суждения были категоричны и резки, принципы – непримиримы. Великодушие, понимание, сочувствие покидали ее. Ей требовалось сделать над собой невероятное усилие, чтобы проявить участие. Она страдала настоящим параличом чувств, в ней появилась враждебность к окружающему миру.

Кончилось тем, что она рассорилась с самыми близкими друзьями и осталась одна. За неимением противника она занялась спортом, решив сразиться с собой. Альпинизм, гребля, прыжки с парашютом, стрельба...

Тренировки стали для Матильды вечной битвой, вызовом, наваждением, в котором она топила свою тоску.

Сегодня все это было в прошлом, хотя время от времени она устраивала себе испытания: прыжки с парашютом в Севеннах; ежегодное восхождение на вершину близ Шамони; троеборье в Валь-д'Аосте. В пятьдесят два года Матильда Вилькро была в такой физической форме, что ей позавидовала бы любая старлетка. Каждый день она с некоторой долей тщеславия любовалась трофеями, блестевшими на антикварном оппенордтовском комоде.