Последний свидетель - Клэр Макфолл

Сейчас

Хочу пить. В комнате тепло; вот причина такой сухости во рту. Мой дискомфорт достигает своего пика, когда я наблюдаю, как доктор Петерсен делает еще один глоток своей дорогой газированной воды, но я не прошу у него попить. Я сглатываю, пробуя вернуть немного слюны обратно в пересохший рот. Не то чтобы я собираюсь говорить.

У нас перерыв. Не моя идея, но я не собираюсь жаловаться. Судя по выражению лица доктора Петерсена, он тоже этому не рад. Могу лишь догадываться, что это какое-то официальное требование – через столько времени мне дали шанс восстановить силы или поразмыслить. Однако меня не пускают из комнаты, и не было никаких упоминаний об отдыхе.

Доктор Петерсен смотрит на модные часы «Ролекс» на своем запястье – волоски на руке серебристо-серые от возраста, – и я понимаю, что моя передышка почти закончилась. Он возвращается к просмотру моих записей, но больше не читает. Возможно, просто отсчитывает секунды в своей голове. Его глаза смотрят на бумагу, но не двигаются.

Наконец – и все равно слишком рано – он вздыхает, отодвигает папку и смотрит на меня с приятной улыбкой. Я не могу не задуматься, ненавидит ли он меня так же сильно, как я его, является ли эта улыбка вымученной, ведь на самом деле он хочет хмуриться. Нет – я уверена, что ему нравятся наши маленькие встречи. Я для него как кубик Рубика, головоломка, на которую он уже знает ответ, но над которой продолжает работать. Потому что суть задачи – заставить маленькие цветные квадратики подчиниться твоей воле.

Мне так никогда и не удалось собрать кубик Рубика. Максимум получалось, может быть, выставить ряд желтых или красных квадратов, а потом я застревала и, сколько бы ни крутила, не добивалась никакого прогресса. Мне становилось скучно, и я сдавалась. К сожалению, доктор Петерсен, похоже, более настойчив, чем я, по крайней мере, в этом отношении.

Он открывает рот, и мне интересно, куда же мы повернем сейчас.

– Ты религиозный человек, Хезер?

Какое это имеет значение? Я моргаю, но выражение лица остается бесстрастным. Доктор Петерсен молчит, но продолжает наблюдать за мной, очевидно, ожидая ответа. Если я ничего не скажу, как долго это будет продолжаться?

Возможно, довольно долго, осознаю я минуту спустя. Неловко сидеть здесь в тишине. Охранник громко дышит на заднем плане. Как же это раздражает, ну правда. Это специально, чтобы я не забывала, что он там? Теперь, единожды отвлекшись, мне еще сложнее его игнорировать. Мне нужно чем-то перекрыть этот звук. Чем угодно, даже если это означает, что придется говорить. Кроме того, вопрос кажется безобидным. Я не много потеряю, ответив доктору.

– Нет, – тихо говорю я.

– Ты веришь в Бога?

Не понимаю, чем этот вопрос отличается от предыдущего, но все равно отвечаю:

– Нет.

– А как насчет жизни после смерти?

Я немного прищуриваюсь, все еще пытаясь разгадать смысл. Стоит только подумать, что все под контролем…

– Каждый хочет верить в загробную жизнь, – говорю я ему. – Все хотят думать, что смерть – это не конец.

– А ты?

– Я не знаю, – намеренно кратко отрезаю я. Потому что, кажется, вижу, куда он клонит, и хочу остановить его здесь и сейчас.

– Ах, – говорит он, будто не слышал от меня этих слов раньше. – И в этом проблема, не так ли? В незнании.

Я нацепляю на лицо улыбку. Я права. Однако улыбка не держится долго. Эта теория, в которой Петерсен пытается убедить меня снова и снова, не то, о чем я хочу говорить. Не то чтобы я вообще хотела о чем-то говорить с доктором Петерсеном, за исключением, может быть, моего освобождения, но уверена, такого разговора у нас в ближайшее время не состоится.

Охранник все дышит: медленно, громко. Без умолку.

– Никто не знает, – презрительно говорю я, будто объясняю очевидное.

Петерсен улыбается:

– Это тебя так очаровывает? Смерть?

– Меня смерть не очаровывает, – отвечаю я и не лгу.

– Нет, ты права, – соглашается он. Я удивленно моргаю, но Петерсен еще не закончил. – Это не смерть, не так ли? А умирание. Те драгоценные мгновения, когда можно наблюдать, как угасает жизнь. Гадать, куда она улетает.