Глаз Эвы - Карин Фоссум

Майя всплеснула руками и втащила ее в квартиру. Вчерашние излишества не оставили ни малейшего следа на ее круглом лице.

— Заходи же, Эва! Привезла картину?

— Ты упадешь в обморок.

— Такого со мной не бывает.

Они распаковали картину и прислонили ее к стене.

— Господи!

Майя потеряла дар речи; она внимательно смотрела на картину.

— Да уж, должна тебе сказать… Действительно что-то особенное. Она как-то называется?

— Нет, ты что, с ума сошла?

— А что?

— Если я ее как-то назову, значит, я за тебя решу, что́ ты должна увидеть, а я не хочу. Ты можешь посмотреть на нее сама и сказать мне, что ты видишь. А я тебе потом отвечу.

Майя надолго задумалась и, наконец, сказала:

— Это удар молнии. Вот что это такое.

— Да, неплохо. Понимаю, что́ ты имеешь в виду, но я вижу в ней и кое-что другое. Землю, которая потрескалась после землетрясения. Или реку, которая бежит через город ночью, при свете луны. Или же раскаленную лаву, которая стекает вниз по обугленной равнине. А завтра, может быть, ты увидишь еще что-нибудь. То есть, я хочу сказать, мне бы этого хотелось. В том, что касается искусства, тебе надо освободиться от многих стереотипов, Майя.

— Я настаиваю на ударе молнии. Мне не нравится, когда вещи меняются и превращаются во что-то другое. А вот тебе предстоит кое от чего избавиться, подруга. Я привела в порядок свободную комнату, пойди и посмотри. Ты что-нибудь ела?

— Только пила.

— Ты хуже младенца, тебя надо кормить. Если я сделаю бутерброд, сможешь прожевать сама?

Она потащила Эву за собой вглубь квартиры.

Комната была выдержана в красных тонах: много плюша и бархата и тяжелые, темные шторы. Кровать, застланная покрывалом с золотой бахромой, казалась бесконечной. На полу лежал толстый красно-черный ковер, ноги проваливались в него — такой он был мягкий.

— Это теперь твои цвета, — сказала Майя решительно. — И у меня для тебя есть красный халат, который легко расстегивается. Из тонкого бархата. Вот здесь, — она прошла в глубину комнаты и отодвинула занавеску, — маленькая ванная с раковиной и душем.

Эва заглянула за занавеску.

— Ты можешь здесь работать, пока я в своем Кризисном центре. Я сделала тебе ключ. Пошли, тебе надо поесть.

— Ты что, все это устроила сегодня?

— Да. А ты чем занималась?

— Спала.

— Значит, можешь поработать до позднего вечера.

— Да нет же, господи, я еще не знаю… Если я вообще наберусь смелости… В общем, я решила, что на первый раз хватит одного. Слушай, — спросила она нервно, — а много попадается неприятных типов?

— Да нет же.

— Но бывает, что кто-то говорит что-то неприятное или делает какую-нибудь гадость?

— Нет.

— А ты не боишься? Одна, с незнакомыми мужиками, вечер за вечером?

— Это они боятся, потому что у них совесть нечиста. Они вынуждены врать, чтобы уйти из дома, и урывают деньги из семейного бюджета, чтобы заплатить мне. Ходить к шлюхам сегодня — это что-то совершенно немыслимое. А в прежние времена тебя не считали настоящим мужчиной, если ты не захаживал в публичный дом. Да нет же, я ничего не боюсь. Я профессионал.

Эва вонзила зубы в бутерброд и принялась медленно жевать. Тунец с лимоном и майонезом.

— А часто они просят тебя сделать что-то особенное?

— Нет, редко. Сама знаешь, слухами земля полнится, и еще до того, как прийти ко мне в первый раз, они получают всю необходимую информацию.