Small World, или Я не забыл - Мартин Сутер

Теперь, когда он вспоминал Томи, сердце его на мгновение останавливалось, он чувствовал, как кровь бросается ему в голову и им овладевает одно только желание — убить эту подлую свинью!

Кони выпрямился в кровати, потом встал. Дверь тут же открылась, и в полосе света голос сестры Раньи пропел:

— Mama Anna isn't here.

— I kill the pig (Я убью эту свинью) , — выдавил из себя Конрад.

Сестра Ранья зажгла свет и испугалась, увидев выражение его лица. Она подошла к нему и обняла его.

— Which pig? (Какую свинью? )

Конрад задумался. Which pig? Он этого уже не помнил.

На следующий день Симона снова принесла фотографии.

— Это было в новогоднюю ночь 1959 года, — сказал он. И еще: — Питер Корт! А я думал, он погиб в автомобильной катастрофе. — И снова: — Ах, Серж Пайо! И Томи, эта свинья!

— Почему Томи свинья? — спросила Симона.

— Это всем известно, — ответил он.

С неспокойной совестью поехала Симона на следующий день в Цюрс вместе с Урсом («Ты еще припоминаешь? Это я, Урс, твой муж!» — выкрикнул он ей недавно, когда она вернулась из гостевого домика) покататься на лыжах с гор и встретить Новый год. Фотографии она отдала сестре Ранье, чтобы та могла посмотреть их с Конрадом.

Когда она вернулась, его летаргия уступила место чему-то другому. Ей показалось, что это ненависть. Сестра Ранья подтвердила, что это так. Она рассказала, что он стал беспокойным по ночам, что ему снятся всякие ужасы и что он иногда просыпается со страшной ненавистью на лице.

— Значит, мы больше не будем показывать ему фотографии, — сказала Симона. Сестра Ранья поглядела на нее удивленно.

— Но тогда мы лишим его эмоций.

И Симона продолжила сеансы с фотографиями.

— Что за фотографии? — поинтересовалась Эльвира Зенн.

Доктор Штойбли, докладывая ей о состоянии Конрада, бросил одну короткую фразу:

— Кажется, он съехал еще ниже. Практически не реагирует больше на фотографии.

Доктор Штойбли описал ей те фотографии, которые Симона все время показывала Конраду. Сначала намечался некоторый успех, но в последнее время уже никаких результатов — он ничего больше не мог вспомнить.

— А тот успех, в чем он выражался?

— Это возбуждало его. Он начинал много говорить. Правда, путал все времена и события, но для картины болезни это нормально.

— Что он рассказывал?

— О людях на фотографиях, о тех местах, где они были сделаны. Отчасти даже удивительно. Ведь все-таки фотографии сорокалетней давности.

— А теперь он на них больше не реагирует?

— Почти нет. Та часть мозга, где хранились эти воспоминания, похоже, теперь тоже поражена.

Доктор Штойбли много бы дал, чтобы узнать, почему Эльвира вдруг успокоилась.

* * *

Прошел год с небольшим после того как кучер Фаусто Бертини, ехавший на санях, нашел его в снежном сугробе в Штацерском лесу, и казалось, что Конрад Ланг полностью ушел в себя. Единственными людьми, которых он воспринимал, были сестра Ранья, при виде которой он буквально расцветал, стоило ей войти в комнату, и с которой он ровно и гладко разговаривал на корректном английском, и Жозелина Жобер, занимавшаяся с ним трудотерапией — с ней он рисовал кисточкой свои акварели четкими мелкими штрихами.

Стоял безрадостный январь, озеро внизу скрылось за пасмурной пеленой, целыми днями шли холодные дожди.

Симона переживала седьмой семейный кризис. Урс познакомился в горах с Терезией Пальмерс, попрыгуньей из Вены, которую вызвал на Новый год Эрвин Гублер, один из крупнейших в стране торговцев недвижимостью. Сейчас Урс поселил ее, следуя семейной традиции, в апартаментах люкс в отеле «Des Alpes». Симоне стало известно об этом — среди записок, сообщавших о поступивших телефонных звонках, лежала одна, на которой стояло: «Госпожа Терезия Пальмерс просит господина У. Коха позвонить ей в отель „Des Alpes“ в апартаменты люкс». И номер телефона при этом.

Не столько сама афера беспокоила Симону, сколько совпадение некоторых событий. Она была беременна. Урс, правда, об этом еще не знал. Именно в тот день, когда она собиралась преподнести ему эту радостную весть, она нашла записку с номером телефона. И очень сомневалась теперь: знай все, вел бы он себя по-другому?

Тоскливый январь и безнадежность, медленно заползавшая в гостевой домик, делали свое дело. Впервые с тех пор как она взяла под свое крылышко Конрада Ланга, ее просто задавила свинцовой тяжестью чудовищная депрессия. Симона принуждала себя заходить к Конраду в привычное время, но это были тягостные минуты, проводимые обоими в молчании — каждый погружался в свою собственную безысходность. Все чаще случалось так, что Симона уходила раньше обычного, и все чаще после этого она бежала в свою комнату «Лауры Эшли» и ревела там в одиночестве.

Похоже было, что Симона Кох, как и другие женщины, вот-вот бесследно исчезнет из жизни Конрада Ланга.

Эльвира Зенн выждала еще пару дней. Но из гостевого домика так и не пришло вестей об улучшении состояния Конрада Ланга, и тогда она уступила настойчивости доктора Штойбли и уехала в Гштад, где традиционно проводила свой зимний отдых в шале Кохов.

— Удаленность от дома пойдет вам на пользу, — сказал доктор и пообещал ей неустанно следить за происходящим. — Если что изменится, я позвоню вам.

— В любое время суток.

— Даже среди ночи, — солгал он ей.

Эльвира в Гштаде, Томас на Карибском море, Урс в тенетах любви — светская жизнь на вилле «Рододендрон» сошла на нет, и Симона из-за своего состояния ничего не предпринимала, чтобы как-то изменить положение. Она была рада почувствовать себя свободной от семейных обязательств, не вылезала из кровати дотемна или просто сидела в своей комнате и выходила, только чтобы нанести визит Конраду Лангу.

Однажды в пасмурную туманную субботу — холодный затяжной дождь барабанил в окна, не видно было даже буков возле беседки, и Урс уехал якобы по делам на уик-энд в Париж — Симона почувствовала в руках и ногах такую тяжесть, словно они превратились в тяжелые мокрые ветви старых елей, что росли у нее под окном, и она не пошла к Конраду.

Она и на другой день не вышла из своей комнаты. И даже на следующий ей удалось почти до вечера не думать о нем, но в дверь вдруг постучали.

Пришла сестра Ранья, прослышавшая, что Симоне нездоровится, она хотела спросить, не нужно ли ей чего. И еще она принесла акварель от Конрада. На акварели был изображен пестрый сад, на краю его торчал обломок ствола. Рядом с обломком Конрад написал красками слово «дерево». Ее тронула даже не столько сама картина, сколько то, что было написано корявыми буквами внизу под ней: «Конрад Ланг. Собственно, я еще хотел написать об этом».

Что он хотел написать? О чем? О причудливом саде из красных, зеленых, желтых и синих змеиных линий, кругов, крапинок и длинных лент, означавших, возможно, живые изгороди, дорожки, пруды, кусты, цветы на клумбе? Или о написанном крупными буквами слове «дерево» рядом с маленьким невзрачным обломком от него?