Ложный рассвет - Том Лоу

– Салат готов. Стейки маринуются в холодильнике. Гриль я разожгла, когда услышала, что вы подъехали. Картошка – в духовке. – Достав из холодильника мясо, она сняла с миски фольгу. – Ну, время баек у костра.

– Дамы – вперед.

Стол во дворе уже был накрыт: приборы и свечи в самом центре. Гм, милый штришок. Потягивая вино, я смотрел, как Лесли жарит мясо. Настоящий профессионал: стейки у нее жарились, а не горели.

– У вас здорово получается.

– Мне нравится готовить, особенно стейки. Как вам подать?

– Люблю среднепрожаренный.

– Я тоже так ем. Раньше нравились с кровью, потом пришло коровье бешенство, и я стала прожаривать мясо.

– Коровки были не бешеные, просто устали от человеческой злобы.

Лесли расхохоталась. Улыбка у нее была теплая, как огонь. Она отпила еще вина. В глазах у нее отражалось пламя.

– Я готовлю на пекане и бухарнике.

– Вы точно не бывали в Техасе?

– Определенно.

– Так ведь бухарник оттуда.

– Правда?

– Да. По пути из Мексики стада жевали стебли бухарника. Все семена коровкам переварить не удавалось, вот кое-что и упало в почву Техаса. Вместе с естественным удобрением.

Лесли поморщилась и косо взглянула на меня:

– Так вот откуда у бухарника такой насыщенный аромат. Спасибо коровьим лепешкам по всему Техасу. Или ваша история – чушь собачья?

– Не чушь, а дерьмо, и не собачье, а коровье. К тому же нынешнее поколение бухарника довольно далеко отошло от предков.

– А вы еще тот знаток истории.

– Просто кладезь бесполезной информации.

– Присмотрите за мясом, я принесу тарелки.

В принципе, стейки не подгорали, однако древний хищник во мне – генетический предок – возобладал, и я перевернул куски мяса.

Мы с Лесли пили вино, ели не спеша и болтали, смеялись. Она мне нравилась все больше и больше. Она рассказала о детстве: о ссорах родителей, о том, как однажды отец чуть не ударил мать – замахнулся, но вовремя сдержался, возненавидев себя больше, чем супругу. Через день, когда Лесли вернулась из школы, на кухне ее ждала записка от отца: всего два предложения, дескать, пока, я ухожу. Спустя два года Мур-старший заново женился и переехал в Сиэтл, совершенно перестав общаться с дочерью.

– Может, – закончила она рассказ, – я потому и пошла работать в уголовку. Чтобы научиться, как выследить отца, найти его и спросить, почему он никогда не звонил, даже на день рождения? Хотя со временем стало плевать. – Она пила вино, и голос ее звучал как-то отстраненно, словно озвучка за кадром. – Он хотя бы жив. Когда вы сказали, что вашего отца убили, мне стало жаль…

Я не ответил.

– Не хотите рассказать, как все произошло? – спросила Лесли.

– Отец был в патруле и по рации сообщил на базу, что остановил машину, у которой перегорела задняя габаритка. Водитель застрелил папу: пуля вошла в живот. Отец еще пытался доползти до машины, вызвать помощь…

– Как несправедливо. Убийцу поймали?

– Он отбывает пожизненное.

– Зачем он вообще стрелял? Не из-за габаритки же?

– У тела отца нашли кокаин и где-то тысячу долларов разными купюрами. Пресса тогда знатно повеселилась: мы выяснили, что людям не так-то и жаль убитого копа. Его смерть преподнесли как результат сорвавшейся сделки по продаже наркотиков. Многие коллеги даже не пришли на похороны.

– Господи боже… Так ваша мать и впала в депрессию, и вам пришлось ухаживать за ней? Все детство…

– Еще вина? – перебил я ее.

Лесли допила что оставалось в бокале, зажмурилась и, посидев так немного, посмотрела прямо на меня:

– Шон, оставайтесь у меня на ночь.