Сердце Ангела - Уильям Хьёртсберг

— А самого его ты когда-нибудь видела?

— Нет. А зачем он вам? Он что, как-то с Джонни связан?

— Может быть. Пока точно сказать не могу.

— То есть не хотите?

— Так, давай сразу договоримся: ничего из меня не вытягивать.

— Простите. Просто мне интересно, это ведь и меня касается.

— Да, и еще как. Потому-то тебе лучше ничего не знать.

— Боитесь, что я кому-нибудь расскажу?

— Нет, боюсь, что кто-то решит, что тебе есть что рассказать.

Епифания побренчала льдинками в опустевшем бокале. Я налил нам еще и сел с ней рядом. Она подняла бокал:

— Чин-чин.

Мы чокнулись.

— Я тебе врать не буду. С тех пор как мы познакомились, я все еще топчусь на месте. Ведь он же был твой отец, твоя мама наверняка что-то о нем рассказывала. Вспомни. Ну хоть что-нибудь, даже если это мелочи какие-то.

— Она о нем почти не вспоминала.

— Но хоть что-то же она должна была говорить.

Епифания теребила сережку, маленькую камею, оправленную в золото.

— Мама говорила, что у него была власть. Сила. Он был волшебником, он многое хотел познать, не только Обеа. Мама сказала, что он научил ее многим темным искусствам, но что лучше бы он этого не делал.

— То есть?

— То есть, играя с огнем, в конце концов обожжешься.

— Твоя мама не интересовалась черной магией?

— Она была добрая женщина. С чистой душой. Она мне как-то сказала, что Джонни так близко подошел к сердцу зла, как только можно себе представить.

— Может, в этом была его изюминка?

— Может быть. Знаете, девушкам обычно нравятся всякие темные личности.

«Интересно, а я тебе нравлюсь?» — подумал я.

— А больше она ничего не говорила?

Епифания улыбнулась, взгляд ее был неподвижен, как у кошки.

— Говорила. Говорила, что он был потрясающий любовник.

Я прокашлялся. Епифания откинулась на подушки: твой ход. Я извинился и ретировался в ванную. К зеркалу в полный рост была прислонена торчащая из ведра швабра: горничная поленилась дойти до чулана, который запирают в конце рабочего дня. На ручке швабры, как забытая тень, бессильно повис рабочий халат.

Я застегнул штаны и посмотрел на себя в зеркало. Дурак. Связался с подозреваемой. Глупо, неэтично и рискованно. Делом надо заниматься. Делом. А спать пойдешь на диван. Вот так.

Мое отражение осклабилось с совершенно идиотским видом.

Когда я вошел, Епифания улыбнулась. Она уже сняла туфельки и пиджак. Ее стройная шейка в треугольнике раскрытого ворота была неизъяснимо грациозна.

— Еще хочешь? — Я потянулся к ее пустому стакану.

— Можно.

Я прикончил бутылку, получилось крепковато. Передавая ей стакан, я заметил, что две верхние пуговки у нее на блузке расстегнуты. Я повесил пиджак на спинку кресла и распустил галстук. Топазовые глаза Епифании провожали каждое мое движение. Молчание накрыло нас стеклянным колпаком.

Под бешеный стук в висках я опустился рядом с нею на диван, взял у нее недопитый стакан и поставил его на столик. Губы ее приоткрылись. Я притянул ее к себе, и она затаила дыхание.