Студия пыток - Луиза Уэлш

– Да, времена меняются. Надо бы поболтать, найдешь для меня минутку?

Он встал, пытаясь заглянуть мне в глаза, потом снова сел, справа от меня.

– Я бы с радостью, но мне уже пора бежать на оценку. Поговори с Джоном, он любит потрепаться. – Он понизил голос: – Никогда не понимает, что нужно держать язык за зубами.

– Просто мне хотелось бы узнать кое-что конкретное.

Он повернулся, чтобы уходить.

– Давай, может, в другой раз?

– Я работаю в доме Маккиндлесса.

– В чьем?

– Не прикидывайся дурачком, Стини.

Он посмотрел мне в глаза.

– Ты работаешь в чьем-то доме. Ну и что?

– И нахожу там странные вещицы.

– А я при чем?

Я решил блефовать.

– Думаю, ты сам прекрасно знаешь.

Стини прислонился к лестнице и закрыл глаза.

– Зло людское живет долго.

Он еще постоял, потом взял ключи.

– Пошли.

Ключ легко вошел в смазанный замок. Я вошел за ним в потайную дверь в самом конце магазина и подождал, пока он закроет ее за нами. Я очутился в полной темноте и вытянул вперед руку, чтобы сохранить равновесие. Потом Стини щелкнул выключателем, и пыльная полоска флуоресцентного света развеяла мрак. Мы стояли наверху узкой каменной лестницы.

– Пошли.

Три лестничных пролета вели вниз, к пахнущему плесенью погребу. Стало прохладно. Влажный холод поднимался от цементного пола, пробивался сквозь ботинки и доходил до самого живота, по пути превращаясь в страх. Я сказал:

– А почему бы нам не посидеть в моем фургоне? Там нас никто не потревожит. Я включу печку, и ты расскажешь мне все в тепле и уюте?

– Нет, я хочу тебе что-то показать.

Мы миновали ряды металлических книжных полок и дошли до второй закрытой комнаты. Болотный запах усилился. Свет мигал и дергался, как нетерпеливый аварийный сигнал. Сначала я подумал, что эта комната и есть конечный пункт нашего путешествия. Казалось, она никуда больше не ведет, но Стини все шел и шел какими-то тропками среди книг и коробок. Порой нам приходилось протискиваться боком, перескакивать через кривые стопки разнообразных томов. Мы переходили из комнаты в комнату, и они становились все более запущенными, уже не имели дверей, сливаясь в один длинный коридор из грубых кирпичных стен. Мне показалось, что мы спускаемся вниз и идем уже чуть ли не под какой-то рекой, потому что воздух сильно отдавал тиной. Стало совсем темно, и я подумал, что мы почти пришли, но Стини взял с полки фонарик, включил его и шепнул:

– Сюда.

Я смахнул с лица тягучую, мягкую паутину и пошел за ним. В этой дыре мой костюм превратился в черт знает что.

– Стини, дружище, знаешь, как раньше говорили на войне? «А ты уверен, что твой поход действительно необходим?» Как ты думаешь? Может, мне зайти завтра, когда ты сам найдешь то, что ищешь? Встретимся в «Орландо», обсудим все за чашечкой капуччино и булкой с беконом. Что скажешь?

– Уже немного осталось.

В дальнем углу что-то зашуршало, и я понял, отчего у Стини так много котов. Тут фонарь осветил длинную конструкцию в конце комнаты. Тень среди теней. Я прищурился, стараясь сообразить, что это такое. Деревянные рейки, подпорки… Крутая деревянная лестница.

– Господи. – Мой и так не крепкий боевой дух упал окончательно. – Стини, ты ведь знаешь, что я не переношу высоту.

– Да? Я не знал.

– Нет, знал. Я же говорил тебе, когда мы ездили на сельскую распродажу, в сторону Боулинга. Разве не помнишь, как ты стаскивал с чердака ящики за меня?

– Так это сто лет назад было. Ты до сих пор не избавился от этой своей фобии?

– Да вот что-то никак. У меня наверху кружится голова. Это моя единственная слабость, если не считать пристрастия к алкоголю.

– Сосредоточься и доверься Богу. Смотри! – Он посветил фонариком наверх, в черную дыру, нависающую над нами, словно воронье гнездо на трехэтажной высоте. – Ступени крутые, но прочные. Просто лезь себе вперед и не смотри вниз. Я пойду первым. Если нужно будет отдохнуть, крикни, и мы остановимся.

– Стини. – Я накрыл его руку своей. – Я шел за тобой через весь этот кишащий крысами подвал. Я не задавал тебе вопросов, кроме тех, что задал в самом начале. Дай передохнуть, а? Спусти сам по лестнице то, что хотел мне показать.

Он повернул ко мне лицо:

– Ты что, не догадываешься?

Он просто направил мой же блеф против меня.

– Догадываюсь, – как можно увереннее сказал я, – но не понимаю, зачем мне туда лезть.

Улыбка Стини в темноте показалась мне зловещей. Мы с ним оба – менялы и умеем настоять на своем. Мы зарабатываем на жизнь игрой, и никто не привык первым показывать карты.

– Тут вопрос в размере. Боюсь, я могу предложить тебе лестницу или ничего.

Я замялся. Меня раздирали любопытство и страх не выдержать такого подъема. Я посмотрел наверх и, покачиваясь на подушечках ступней, ощутил знакомый звон в ушах. На кой черт мне все это нужно?

Возможно, если бы в эту минуту Стини не отрыл рта, все обернулось бы совсем иначе. Мы бы постояли под паутиной, потом я бы похлопал его по спине и предложил выпить пива. Быть может, и рассказал бы ему за кружкой о чудесах библиотеки Маккиндлесса, а он бы глубокомысленно покивал. Но это «быть может». Как только он заговорил, участь моя была решена.

– Раз не твое это дело, зачем тогда суешь нос, куда не просят? Меньше говоришь, меньше согрешишь.

Я на октаву понизил голос:

– Веди меня, Макдафф. Что не убьет нас, то сделает сильнее.

Стини развернулся, ухватился за поручни и стал подниматься.

Я как-то читал мемуары одного астронавта. В детстве, сидя по-турецки перед подрагивающим черно-белым экраном телевизора, он однажды увидел передачу про первую высадку на Луну. Нил Армстронг тогда произнес: «Хьюстон, здесь так спокойно. Орел прилунился». Эта сцена покорила нашего героя. Он посвятил себя изучению космоса. Вместо того чтобы, как многие, с возрастом переболеть этим увлечением, он все глубже погружался в свою мечту. В восемнадцать поступил летчиком палубной авиации в военно-морской флот. Накручивал виражи в воздухе и стремительно рассекал облака, желая взлететь все выше и выше. Казалось, он мог, при необходимости, посадить самолет на десятицентовую монету. Внутри авианосца было очень тесно. Парням приходилось спать на койках по очереди. После каждой вахты ему приходилось ложиться на простыню, воняющую потом какого-нибудь жирного, прыщавого лейтенанта. Только в небе он был свободен. Пока его приятели убивали время за шашками и картами, наш герой оттачивал зрение, изучая учебники. Во время долгих ночных вахт бродил по палубе и созерцал звезды. После службы он поступил в Калифорнийский университет и окончил его магистром, с дипломом авиационного инженера. Он стал летчиком-испытателем. Носился над пустыней со сверхзвуковым грохотом, и от перегрузок его лицо стягивалось к затылку, а руки прилипали к груди. Наконец, через двадцать лет после того гигантского шага его взяли астронавтом в НАСА. Настал тот час, когда, облаченный в скафандр, со шлемом в одной руке, а другой махая глазеющей толпе, он взобрался в кабину и приготовился к взлету. Уже через пятнадцать минут после выхода за пределы земной атмосферы его скрутило страшной рвотой. Битый час его тошнило, и он был абсолютно ни на что не способен. Это всегда неприятно, но в невесомости… Однако наш герой так просто не сдался. Так же, как и страдающий морской болезнью адмирал Нельсон, он старался не обращать внимания на неприятности и продолжал выполнять одно задание за другим, всякий раз мучаясь рвотой. Сотни оставшихся после него герметически запакованных пакетов до сих пор вращаются вокруг Луны. Взбираясь по лестнице вслед за Стини, я пытался следовать примеру отважного астронавта.