Пепел наших секретов - Ева Ланси

И успеваю я довольно вовремя: буквально ловлю родителей в моменте, когда они собираются уединиться на ночь в спальне.

Проигнорировав жест отца, когда он игриво поглаживает поясницу матери, я сообщаю:

– Я вернулась. – И завожу исколотые шипами руки за спину, чтобы не привлечь ненужного внимания.

– Ложись спать, милая, – отвечает мама, глядя на меня с лестничного пролета, одетая в домашний атласный халат, который по бокам обнажает ее бедра.

Папа лишь приветливо улыбается.

А я ощущаю острую грусть. Мне сейчас необходимо услышать от них: «Все нормально?», «Как провела время?», «С кем ты была?».

Но вопросов нет.

Они видят, что внешне я в порядке, – и этого достаточно.

Так было всегда. Поэтому Дасти хватало таблеток от Кея, чтобы создавать видимость нормального состояния. Мы все были слепы и поглощены собой. И вот результат – член нашей приличной, дружелюбной семьи страдал от смертельного недуга, а мы узнали об этом через год после его, черт побери, убийства.

Или я узнала через год.

Да, только я – Кей доходчиво мне все объяснил. Кинул болезненную информацию в лицо, сбил с ног, снова вышиб весь воздух из легких – дал упасть. Но и на сей раз он не подал мне руки для спасения, а неуместное признание в любви выглядит ну очень лживо. Да и надоели мне такие слова, когда за ними ничего не стоит.

– Мне надо знать, вы в курсе, что у моего брата была лейкемия? – говорю я резко, чтобы никто не успел улизнуть.

Мама испуганно смотрит на отца, а затем спускается ко мне по лестнице и притягивает к себе, заключая в родительское объятие.

– Моя девочка. – Ее ореховые глаза, так похожие на мои, полны искренней печали.

Можно думать что угодно о моих родителях, но я все же знаю, что я ими любима, как и Дасти в свое время. Просто любовь эта своеобразная.

– Сирена, это не лучшая тема для…

– Но вы в курсе, мам? – уточняю я.

– Да. Это показало… – Ей тяжело дается ответ.

О, понимаю, мама, прости. Но я должна знать.

– Вскрытие тела, – добавляет она.

– Лесли! – Папа сбегает по ступенькам вниз, крепко и успокаивающе прижимает к себе маму – в ее глазах уже начинают блестеть слезы. – Сирена, конечно, нам все рассказали в полиции. Только это не имеет отношения к делу из-за того, что нашего сына убил сукин сын Колди.

«И до сих пор даже не арестован, а его место нахождения неизвестно».

– Но почему вы не сказали мне? Ведь этот факт не вчера всплыл?

Родители взволнованно переглядываются.

– Вообще-то, Сирена, ты довольно ясно дала нам понять, что тебя ничего не волнует, так как брата не вернуть. – Отец продолжает утешать мою мать, но его взгляд из-под стильных очков с диоптриями обращен ко мне. – Когда ты передумала учиться в нашем городе и уехала, мы выполнили твою просьбу не тревожить тебя никакими новостями.

– О господи! – Я издаю стон, отхожу от родителей и плюхаюсь на диван.

Мне не в чем упрекнуть отца – я действительно говорила нечто подобное. У меня был посттравматический синдром, стресс, неприятие реальности. Я не видела смысла в расследовании, мне не было дела до вещей, которые никогда не вернут мне Дастина. Но черт побери… Болезнь брата – это из другой оперы, тут уже личная семейная трагедия, которую нам Дасти не дал пережить.

Но тем не менее сейчас мы в курсе этой трагедии и не должны закрывать глаза на произошедшее.

У меня в голове до сих пор ничего не укладывается – мне легко было ненавидеть Макса Колди, убийцу. Из-за него я потеряла брата. Если бы не он… но Дасти, так или иначе, умер бы от болезни, просто немного позднее. Хотя он, наверное, осуществил бы свой план и затерялся. Он бы находился в каких-нибудь списках без вести пропавших, и, возможно, мы бы узнали обо всем лет через пятьдесят.

Однако мы бы ждали его возвращения, которого бы не произошло.

И эту участь нам готовил не псих Макс, а Дасти. Пусть из благих намерений, дескать, так нам будет проще, но тем не менее…

Разве отец не понимает, насколько эта информация меняет все для нашей семьи?

Что мы в любом случае были обречены на трагедию?

– Папа, тут совсем другое! Я хочу быть в курсе таких вещей в будущем!

– Малышка, – вмешивается мама. – Если ты хочешь, мы можем поговорить.

Не хочу.

Точно не сейчас – за прошедшие сутки у меня буквально взрывается голова от событий. Я истощена. Если мы сегодня начнем скорбеть о неизбежности смерти Дасти – я не найду в себе ни капли слез, их уже нет, а просто лягу навзничь и позволю себе окончательно свихнуться.

За прошедший год родители приняли ситуацию. По-своему, но смирились с ней, поддерживая друг друга.

Это моя беда, что я находилась за сотни километров, и последствия бури обрушиваются на меня только теперь. И похоже, мне следует быть точнее в формулировках с родителями, если я говорю о своих желаниях. А еще лучше – перестать прятать голову в песок и не бояться столкнуться с реальностью. Какой бы она ни была.

– Есть что-то еще, о чем мне следовало бы знать?

Наконец родители отлепляются друг от друга и садятся по бокам от меня, выражая поддержку. Я благодарна, хоть мне это не поможет. Не сейчас.

– Дастин в течение нескольких лет принимал «Оксикон», – отвечает папа. – Рецептурное обезболивающее часто выписывают раковым больным.

Уже знаю, спасибо.

Спасибо Кею, вашу мать, и за эти сведения, и за непосредственную помощь брату в добывании гребаных таблеток.

Я пожимаю плечами, не зная, как еще реагировать на уже известный факт.

– Скрывал от нас, – подвывает мама, которую снова пробивает на слезы, – прародительница моей слезливой фабрики. – Если бы мы могли… Если бы…

«С этого дня я официально ненавижу слова “если бы”».

В гостиной повисает молчание, разбавляемое тихим гулом сплит-системы и всхлипываниями матери.

– Мы с Лесли кое-что решили, – вдруг говорит папа, поправляя очки. – Будет верным сказать следствию о том, что мы знали про лейкемию Дастина. Что он лечился официально у специалиста и получал рецепт.

– Что-о? – Я поворачиваюсь