Игра в месть - Арно Штробель

— Не разглядела, кто?

— Нет. Но по телосложению… Господи, если бы не эта темнота повсюду.

— Что значит — «по телосложению»?

— Не знаю. Может быть, тот безумец.

Она знала больше, чем говорила. Франк это чувствовал.

— Ты думаешь на Торстена.

Не вопрос. Утверждение.

— Нет… может быть. Да. По росту — он. Но лица я не видела.

Франк прислонился к стене рядом с ней. Спрятаться. Переждать. Но что именно? Последнее задание, которое принесёт одному из них очко? А дальше? Либо сын Мануэлы, либо его семья. Одно из двух.

Но они оба останутся здесь. В этом бункере. Навсегда.

Как он с ними расправится? Запрёт и оставит подыхать от холода, голода и жажды? Или придёт довершить начатое?

А ещё крысы. Пока они расползлись по всему комплексу, но кто знает, что у этого ублюдка в запасе.

Перед глазами мелькнуло лицо тощего человека из видеозаписи, и невидимый кулак впечатался в живот.

— Уходим, — сказал он, обращаясь к Ману, но больше к самому себе — чтобы оборвать собственные мысли. — Йенс в комнате, здесь рядом. Подальше от крыс. Там мы пока в безопасности. От всех.

— Как он? В сознании?

— Нет. Боюсь, ему совсем плохо. Идём.

Он развернулся и потянул её за собой. Мануэла не противилась — шла следом безвольно, словно лунатик. У комнаты он спохватился: дверь осталась незакрытой. Лишь бы крысы не проскользнули внутрь.

Мануэла замерла на пороге, когда он запер за ними дверь.

— Где он?

— На полу. Два метра перед тобой.

По звукам угадывалось: осторожные шаги, шорох ткани о бетон — она опустилась рядом с Йенсом на колени. Франк сел там, где стоял, привалился спиной к стене. Ледяной бетон мгновенно вытянул из тела остатки тепла. Его била дрожь, и он уже не различал — от холода или от того, что тело попросту сдавалось.

— Дыхание едва уловимое, — донёсся из темноты голос Мануэлы. — Пульс нитевидный. Только бы дотянул до утра.

— Зачем?

Молчание. Потом — настороженно:

— Что значит — зачем?

— Зачем ему тянуть? — Франк и сам слышал мертвенную покорность в собственном голосе. — Через несколько часов мы все будем мертвы.

— Не смей. — Голос её мгновенно отвердел. — Мы ещё можем что-то сделать. Что с третьим заданием?

Он рассказал. О флаге, о Торстене. Мануэла слушала не перебивая.

Когда он замолчал, она произнесла:

— Никогда бы не подумала, что Торстен способен на такое. Но теперь я почти уверена — это он.

— А дальше? Что было после удара?

— Не помню. Очнулась в спальне этажом ниже. Поняла не сразу — вокруг кромешная тьма.

Она помолчала.

— Мне было так страшно…

— Связали?

— Руки прикрутили к каркасу кровати проволокой. Я долго не могла высвободиться. Но оставаться было невозможно — повсюду шуршали крысы. И я всё думала: если он вернётся…

Голос надломился.

— Я вспоминала то видео.

Франк слышал, что она плачет, но подползти к ней не хватило сил. Он просто сидел, привалившись к стене, и слушал её сдавленное дыхание.

— Запястья, — выговорила она чуть погодя. — Изодраны. Не знаю, насколько серьёзно, но, кажется, глубоко.

— Все раны глубокие. Особенно старые.

Слова вырвались прежде, чем он успел их осмыслить.

— О чём ты? Та история?

— Да. Мальчик погиб, потому что нам захотелось развлечься. Погиб, потому что верил — мы никогда не заставим его рисковать по-настоящему.

Почти тридцать лет он носил это в себе. Теперь слова хлынули наружу — неостановимо, как вода из лопнувшей трубы.

— Понимаешь, Ману? Фестус был ребёнком. Он доверял нам, старшим. Знал, что он другой, и полагался на наш разум так, как четырёхлетний полагается на взрослых. А мы выманили его наверх ложными обещаниями. Прекрасно понимая, чем это может кончиться.

— Это была идея Торстена. Думаешь, он потом хоть раз вспомнил?

— Не знаю. И мне всё равно. Каждый остаётся с этим наедине. Моя совесть не отпускает тридцать лет. Да, теперь мы знаем, что Фестус умер сразу. Это снимает один-единственный страх — что мы бросили его живого, когда ещё могли спасти. Но вины не снимает. Ничего не снимает.

— Мы этого не знаем.

— Чего?

— Что он умер сразу.

— Йенс сказал: отец унёс тело, Фестус был мёртв.

— К утру.

Тишина легла между ними, тяжёлая, как бетонные стены вокруг.

— Хочешь сказать, после падения он мог быть ещё жив? И умер лишь через несколько часов?

— Такое возможно.

Мысль обожгла, как раскалённый металл. Франк отдёрнул сознание. Не сейчас. Не этой ночью.

— Возможно. Но я не верю.

— Почему?

— Потому что на одну ночь кошмаров достаточно. Мне нужно думать о другом — как нам выбраться из этой чёртовой игры.

— Шансы невелики. Но не нулевые.

— Неужели?

Он ненавидел этот едкий надлом в собственном голосе. Мануэла, однако, и бровью не повела.

— У Торстена два очка. Оба чужие. Одно моё, другое твоё. Надо забрать.

Мысль была настолько дерзкой, что до этой секунды Франку просто не приходила в голову.

— И как ты себе это представляешь? Он укладывал меня дважды — как минимум. Физически я ему не соперник. Тем более со сломанными рёбрами и разбитым носом.

— Ты сам только что ответил на свой вопрос.

— Чем?

— Физически мы бессильны. Верно. Но у нас есть то, чего нет у него. Голова. Вот ею и будем работать.

Поразил даже не смысл сказанного — тон. Ровный, собранный, почти деловой. Словно она обсуждала план на утро, а не побег из ловушки.

— Когда я очнулась там, внизу, страх парализовал меня. Ни единой связной мысли. Хотелось только одного — умереть, лишь бы всё кончилось. Потом проснулся инстинкт. Тупой, звериный. Я начала выкручивать руки из проволоки. Боль была невыносимая, и, чтобы не сойти с ума, я заставила себя думать. О том, где я. О сыне.

Она помолчала.

— Я увидела его лицо. Так отчётливо, будто он стоял передо мной. И решила — не сдамся. Буду драться. За него. За себя. И тогда подумала: если Франк жив, мы должны перехитрить Торстена. Вдвоём.

Франк вздрогнул.

— Если я жив?

— Йенса ударили ножом. Меня оглушили. Я