Старая ратуша - Роберт Ротенберг

Отец внезапно открыл глаза. Этого момента Грин боялся каждое утро, с самого детства. От какого же кошмара очнулся отец в очередной раз? Тот непонимающе смотрел на сына своими серо-зелеными глазами.

— Пап, бублики еще теплые, а молоко…

Отец посмотрел на свои руки. Подвинувшись поближе, Грин подсунул отцу под голову подушку, погладил по лицу.

— Mayn tochter, — пробормотал отец, что означало: «Моя дочь». И потом — ее имя: «Ханна». Свою дочь он потерял в Треблинке.

Грин усадил его на кушетке. Отец постепенно приходил в себя подобно надувной кукле, в которую стал медленно поступать воздух.

— Где ты брал молоко? — спросил он.

— «Доминион».

— У них были купоны?

— Закончились. Ты же знаешь, как это бывает перед Рождеством.

Отец потер лицо руками.

— Знаю. Перед Рождеством ты, выручая друзей, работаешь сверхурочно. Ты выглядишь усталым. Прошлой ночью работал?

— Всего несколько часов, — соврал Грин. Он почти не сомневался: отец знает, что это неправда.

— Сегодня выходной?

— Первый на подаче. — Грин ткнул пальцем в пейджер на ремне. «Первый на подаче» означало, что он дежурный на вызове. — Может, мне повезет и день пройдет спокойно.

Отец похлопал его по плечу, одновременно щупая ткань на лацкане.

— Этот твой модный портной шьет все лучше.

В глубине души отец все еще оставался портным. Будучи молодым, но уже женатым, он занимался шитьем в своем маленьком польском городишке вплоть до той минуты, когда сентябрьским утром 1942 года его окружили нацисты. Когда в Треблинке их построили в шеренгу, его друг шепнул украинскому охраннику, что он сапожник. Им он и стал. Приехав в Канаду, открыл обувную мастерскую в пригородном районе, населенном выходцами из Европы. И оказалось, работая у нацистов, он приобрел великолепные практические навыки. Два года он чинил обувь евреям со всех уголков Европы, и благодаря этому ему был знаком чуть ли не каждый ботинок.

— Иначе и быть не может. — Грин расстегнул пиджак и показал отцу подкладку. — Он шил его два месяца.

— Два месяца, — фыркнул отец. — Садись, я заварю себе кофе. Ты будешь чай?

— Нет, спасибо, пап, — улыбнулся Грин.

Он опустился на вычурную декоративную кушетку, которую ненавидел с тех пор, как достиг возраста, когда уже мог приглашать к себе домой друзей — обеспеченных детей, родители которых говорили без акцента, умели кататься на лыжах и играть в теннис.

Все эти годы его распирало от желания сжечь эту чертову кушетку, но вместе с тем не хотелось ссориться с отцом. Никогда не хотелось. Сейчас Грин чувствовал смертельную усталость. Он лег, пододвинув журнальный столик, чтобы положить на него ноги.

— «Листья» опять продули? — окликнул его из кухни отец. — Я заснул в конце второго периода. Было два — ноль в пользу Детройта.

— Ты не поверишь, — отозвался Грин, — в последние десять минут они забили три шайбы и выиграли у «Крыльев»[2]три — два.

— Невероятно! — воскликнул отец. — Хотя бы одну игру выиграли. Но все равно они отвратительно играют.

Грин поерзал, пытаясь поудобнее пристроить спину. Услышав скрип и хруст искусственной обшивки, поморщился. Единственный еврей в «убойном» отделе, он в это время года «набирал баллы», отрабатывая сверхурочные смены.

Имея всего одно нераскрытое дело, он был в подразделении на хорошем счету. В такое время года это могло считаться удачей. На протяжении трех минувших лет в декабре у него «висело» по три убийства, а нынешний год выдался спокойным.

По комнате поплыл аромат растворимого кофе. Грин не любил этот запах с детства. Он слегка повернулся на кушетке. Пейджер на ремне уперся в жесткую обивку.

— Пап, попробуй сливочный сырок, который я привез тебе в пятницу.

— Я и пытаюсь найти. Наверное, плохо его завернул. На третий день он уже испортился, — донесся из кухни голос отца. — Хочешь малинового джема?

— Конечно, пап, — ответил Грин, чувствуя, как веки тяжелеют. Как бы он ни презирал кушетку, сейчас ему было на ней удобно.

Нащупав пейджер, он отстегнул его от ремня и взял в руку. Так-то лучше. Его глаза закрывались сами собой…

Через пару минут, он резко сел, выпрямившись, на вновь хрустнувшей жесткой обивкой кушетке. Пейджер жужжал как сумасшедший.