Моя последняя ложь - Райли Сейгер

При этом ни Рэндалл, ни актриса, ни даже Марк не подозревают о том, что я больше ничего не создала. В голове автора полотен не осталось ни идей, ни вдохновения. Я пыталась написать что-то еще, подгоняемая чувством долга, но не вдохновением. Но я никак не могу продвинуться дальше. Каждый раз я снова рисую девочек.

Знаю, что так не может продолжаться вечно. Я не могу писать их и терять в лесу раз за разом. Я поклялась, что продолжения у серии не будет. Ни «№ 34», ни, упаси боже, «№ 112» не появятся на свет.

Именно поэтому я не знаю, что отвечать на вопрос о творческих планах. У меня нет ответа. Мое будущее почти буквально представляет собой чистый холст, ждущий, пока его чем-то заполнят. Последние полгода я использовала краски только для того, чтобы выкрасить валиком стены своей квартиры – из ярко-желтого, как одуванчик, в голубой, как яйца малиновки.

И если я чем-то взвинчена, то ответ известен. Я автор одного хита. Смелая художница, вся работа которой висит на этих стенах.

Марк покидает меня, чтобы поболтать с симпатичным официантом, и я становлюсь беззащитна. Рэндалл тут же хватает меня за запястье и тащит к стройной женщине, рассматривающей «№ 30», мою самую большую работу. Я не вижу лица женщины, но я понимаю, что она исключительно важная персона. Всех остальных гостей подводили ко мне.

– А вот и она, дорогая, – объявляет Рэндалл. – Сам автор.

Женщина поворачивается и смотрит на меня зелеными глазами. Я не видела их пятнадцать лет, но узнаю мгновенно. Этот взгляд, когда он направлен на тебя, заставляет ощущать свою значимость.

– Привет, Эмма, – говорит она.

Я замираю, не зная, что сказать. Я понятия не имею, что она собирается делать, почему она здесь. Я думала, что Франческа Харрис-Уайт не хочет иметь со мной ничего общего.

И все-таки она тепло улыбается и притягивает меня поближе к себе. Наши щеки соприкасаются. Рэндалл явно завидует:

– Так вы знакомы?

– Да, – отвечаю я, по-прежнему ошеломленная тем, что Франческа пришла.

– Сто лет назад. Эмма была ребенком, а сейчас, только посмотрите, расцвела в прекрасную женщину. Я так ею горжусь.

Она снова смотрит на меня тем самым взглядом. Я все еще удивлена, но вдруг понимаю, что просто счастлива ее видеть. Я никогда не думала, что подобное случится.

– Благодарю вас, миссис Харрис-Уайт, – говорю я. – Благодарю за добрые слова.

Она притворно сердится:

– Какая еще «миссис Харрис-Уайт»? Френни. Просто Френни.

И это я тоже помню. Она стоит перед нами в шортах цвета хаки и голубой рубашке поло. Ее огромные походные ботинки смешно увеличивают ноги. «Зовите меня Френни. Я настаиваю. Мы на природе. Мы все равны».

Но это продлилось недолго. В конце концов, когда то происшествие оказалось во всех газетах страны, журналисты использовали ее полное имя. Франческа Харрис-Уайт. Единственная дочь магната сферы недвижимости Теодора Харриса. Единственная внучка царя лесоповала Бьюканана Харриса. Юная вдова наследника табачной империи Дугласа Уайта. Ее активы оценивались почти в миллиард, большая часть уходила корнями в Позолоченный век.

И вот теперь она стоит передо мной. Время ее пощадило, ведь ей должно быть за семьдесят. Возраст ей к лицу. Она загорела и светится изнутри. Голубое платье без рукавов подчеркивает аккуратную фигуру. Волосы – прекрасного оттенка, блонд мешается с сединой. Они собраны в низкий пучок и открывают нитку жемчуга на ее шее.

Френни снова поворачивается к картине и скользит взглядом по огромной поверхности. Это одна из моих самых мрачных работ – в ней преобладают черный, темно-синий, грязно-коричневый цвета. Рядом с картиной Френни выглядит маленькой, будто сама потерялась в лесу и сдалась на милость деревьев.

– Она чудесна. Все они чудесны.

В ее голосе чувствуются неуверенность и волнение, будто она каким-то образом разглядела девочек в белых платьях за валежником и кустами.

– Должна признаться, что использовала предлог для встречи, – говорит она, все еще рассматривая картину, будто не в силах отвести от нее взгляд. – Конечно, я захотела посмотреть на картины, но дело не только в этом. У меня есть интересное предложение.

Наконец она отворачивается от картины и смотрит на меня пронзительными зелеными глазами.

– Я бы хотела обсудить его с тобой, если найдется минутка.

Я бросаю взгляд на Рэндалла. Он стоит рядом с Френни, но на почтительном расстоянии, и произносит одними губами: «Заказ». Желанное слово для любого художника.

Я отвечаю:

– Конечно.

В любой другой ситуации я бы отказалась.

– Давай завтра встретимся на ланч. В половину первого у меня? Как раз и поболтаем.

Я киваю, хотя не очень понимаю, что происходит. Френни появилась из ниоткуда. Она приглашает меня на ланч. Возможно, она закажет мне картину. Меня пугает и зачаровывает эта мысль. И без того сюрреалистичный вечер становится еще более странным.

– Конечно, – повторяю я, не в силах произнести что-то еще.

Френни расцветает в улыбке:

– Чудесно.

Она протягивает мне визитку. Синие буквы отпечатаны на плотной белой бумаге. Просто и элегантно. На карточке – имя, телефон и адрес на Парк-Авеню. Перед уходом она еще раз легонько приобнимает меня. Потом поворачивается к Рэндаллу, показывает на «№ 30» и говорит:

– Я возьму ее.