Жизнь как роман - Гийом Мюссо

Первым делом – запахи. Те, что рождают образы. Запахи из далекого детства, запахи каникул. Аромат крема для загара с…

2.

Первым делом – запахи. Те, что рождают образы. Запахи из далекого детства, запахи каникул. Аромат крема для загара с маслом моной, ностальгический запах отцовской бороды, вафель, помидоров. Стойкие жирные запахи луковых колечек и пиццы с колбасой. Ностальгия в стиле Пруста: печенье «Мадлен», Комбре, тетушка Леони… Крики чаек, детский визг, волны, прибой, ярмарочная музыка.

Я иду по деревянному настилу, тянущемуся между курортным городком и океаном. Понтон, белый песок пляжа, большое колесо обозрения вдали, одуряющие базарные завывания. Нескончаемые рекламные плакаты гонят прочь сомнения: я угодил в Сисайд-Хайтс, штат Нью-Джерси.

Теплая погода, солнце клонится к горизонту и скоро за ним скроется, но люди продолжают нежиться на песке. Я спускаюсь на пляж. Вижу мальчугана, похожего на Тео в детстве. Играющая с ним девочка напоминает мне, что когда-то я хотел – тщетно – иметь дочь. Добродушная, немного вневременная обстановка, волейбол, бадминтон, хот-доги, солнечные ванны под песни Брюса Спрингстина и Билли Джоэла.

Некоторым лучше бы скрывать выпирающие из купальников телеса, и они страдают, им стыдно – или все равно. Есть и другие, на которых засматриваешься. Я вглядываюсь в лица, надеясь высмотреть Флору, но напрасно, ее нигде нет. Кое-кто из отдыхающих читает книги. Я машинально перебираю имена авторов на обложках: Стивен Кинг, Джон Гришем, Джоан Роулинг… Десятилетиями ничего не меняется. По неведомой причине мое внимание привлекает одна цветастая обложка. Я приближаюсь к надувному матрасу, на котором лежит книга.

Флора Конвей. «Жизнь после жизни».

– Можно взять на минуточку ваш роман?

– Конечно, берите! – отвечает читательница, мать семейства, переодевающая своего малыша. – Можете совсем забрать, я уже его прочла. Симпатично, хотя я не уверена, что правильно поняла финал.

Я рассматриваю иллюстрацию: стилизованный осенний Нью-Йорк, молодая рыжеволосая женщина висит в пустоте, цепляясь за обрез огромного тома. Я переворачиваю книгу и читаю на задней странице обложки продающий текст:

Иногда лучше не знать…

«В приступе паники я захлопнул экран ноутбука. Откинувшись на спинку кресла, я весь дрожал, чувствуя, как пылает лицо. Глаза жгло, плечо и шею пронзила острая боль.

Какой кошмар! Еще не бывало такого, чтобы персонаж обращался ко мне напрямую, когда я работаю над романом!»

Так начинается повествование парижского романиста Ромена Озорски. Он в растрепанных чувствах, его брак терпит крах, он написал первые главы нового романа – и вдруг в его жизнь вторгается одна из его героинь. Ее зовут Флора Конвей. Полгода назад пропала ее дочь. Только сейчас Флора начинает понимать, что кто-то дергает за ниточки ее существования, что она – жертва манипулятора, писателя, не жалеющего ни ее сердце, ни саму ее жизнь.

Флора устраивает бунт. Между ними начинается опасное противостояние. Но кто на самом деле писатель, а кто персонаж?

Знаменитая писательница, лауреат премии Кафки Флора Конвей лишилась в результате трагической случайности трехлетней дочери. В этом волнующем романе она делится небывалым свидетельством горя и поет оду искупительной силе творчества.

Я ошеломленно застываю. Оказывается, в моей реальности Флора – персонаж моего романа, а в ее реальности роль марионетки играю я.

Реальность… Вымысел… Всю жизнь я чувствовал зыбкость границы между ними. Ничто так не сближается с правдой, как ложь. Никто не заблуждается сильнее тех, кто воображает, будто бы живет в самой отъявленной реальности, потому что с того момента, когда люди начинают считать некоторые ситуации настоящими, они и становятся настоящими – в их последствиях^[23].