Завтра я буду скучать по тебе - Хейне Баккейд

Не знаю, сколько я просидел после разговора с Гюннаром Уре. Внезапно показалось, что я снова на сеансе. Я вдруг понимаю, что где-то звучит музыка, звуки драм-машин и синтезаторов из восьмидесятых скрежещут и режут слух. Как будто я проснулся, а тут идет праздник.

Я ставлю бутылку «Смирнофф» на пол. Она опрокидывается и катится. Шея онемела и болит, когда я поднимаю голову и открываю глаза. В баре темно и холодно, ещё темнее и холоднее, чем в первый раз, когда я сюда пришёл.

Я поднимаюсь и следую за музыкой в прихожую, там она звучит громче. Я стою у спуска в подвал с запертой на замок танцплощадкой, и тут страстный женский голос затягивает претенциозные строки песни в стиле синти-поп: «I feel the night explode when we’re together. Emotion overload in the heat of pleasure»^[21].

Я по лестнице спускаюсь к подвалу: герметичная дверь, которая раньше была заперта, сейчас наполовину открыта. Внутри можно разглядеть контуры жёлтых, зелёных и голубых лучей, падающих на стену. На стене симметричным рядом развешены стеклянные полки, на них расположены белые бляшки, но что на них написано, мне разглядеть не удаётся, как и содержимое самих полок.

«Take me I’m yours. Into your arms. Never let me go. Tonight I really need to know»^[22], – продолжает петь девушка, когда я протискиваюсь в дверь и захожу в раздевалку с противоположной стороны, где расположена двойная дверь. Слева к стене прибиты пустые крючки, справа – двери женского и мужского туалетов. Воздух тяжёлый, застоявшийся, всё, что здесь есть, кажется, не двигалось с места с тех пор, как яппи из 80-х перестали танцевать здесь почти тридцать лет назад.

Я подхожу к ближайшей полке, намертво прикрученной к бетонной стене на уровне головы, а драм-машины уже подбираются к припеву: «Tell it to my heart. Tell me I’m the only one. Is this really love or just a game?^[23]»

В стеклянном футляре хранится птичье гнездо. Тонкоклювая кайра (Uria aalge) – написано на бляшке над витриной. Два яйца лежат на голом камне. Они тёмно-зелёного цвета, с множеством неравномерных тёмных точек на скорлупе. По соседству висит витрина с двумя серо-белыми яйцами гагарки, помещёнными в разломе камня, они покрыты чёрно-коричневыми точками.

Я иду вдоль стены мимо гнёзд других птиц, направляясь к дискотеке. Пол здесь шахматный, как и в гардеробе. А остальные элементы интерьера сделаны из стали и стекла, стены и потолок окрашены в пастельные тона.

В зале крутится диско-шар, вращается в такт музыке, которая теперь сменилась на классическую мелодию. Ее я смутно помню еще с детства. На полу, с обеих сторон от диджейского пульта, стоят две дым-машины, которые периодически выпускают ворсистые облака дыма над пустым танцполом, а мужской голос поёт: «Never gonna give you up, never gonna let you down. Never gonna run around and desert you»^[24].

Акустика и дым от дым-машины создают особую, очень странную обстановку, в особенности курсирующие между кабинками и танцполом облака старой пыли.

К диджейскому пульту подключен стробоскоп, который посылает пульсирующие волны высокочастотного света на площадку, на которой эти волны делятся на фракции поменьше и напоминают маленькие грозовые облака.

– Что это, чёрт возьми, за место? – бормочу я и поднимаю перед собой руку, наблюдая за тем, как она двигается: рывками, механически. Я как будто брожу в одном из своих медикаментозных видений, в которых всё плывёт.

Вдруг я прерываю движение одновременно с тем, как новая порция дыма поднимается с танцпола. Пылевые частицы вьются и кружатся вокруг меня, как северное сияние на небосводе. Внезапно я замечаю что-то в глубине комнаты. Что-то, чего там быть не должно.