Завтра я буду скучать по тебе - Хейне Баккейд

Я посмотрел на Роберта, изо всех сил сдерживая то, что во мне разгоралось.

– Ты ошибаешься. Это не могло случиться на танангерской дороге. Это…

– Нет, Торкильд, – Робер спокойно сидел и смотрел на меня сквозь уши огромного плюшевого медведя, – я не ошибаюсь.

Он поставил медведя на пол и подошёл ко мне.

– Но вы не поехали в Танангер, – сказал он и положил мне руку на плечо, – или как?

Я не ответил. Моё тело казалось мне охладевшим и прозрачным. Всё замерло, даже малейшее движение приносило боль. Это была какая-то новая боль, которой, мне казалось, не существует. Боль, которая не уходит, которая никогда не уйдёт. Роберт хотел сказать что-то ещё, но в дверь постучали. Один из полицейских просунул голову в проём и сказал:

– Время скоро выйдет, ребята.

Я сидел, не двигая ни одной мышцей. Роберт поднялся и надел куртку с шарфом.

– Думаю, мы всё сказали друг другу, – он сам себе кивнул, застёгивая молнию на куртке, – не согласен?

Он развернулся к двери, у которой уже стоял соцработник, а потом снова повернулся ко мне.

– Адьё, Торкильд. Не думаю, что нам стоит встречаться ещё.

И он ушёл.

Когда соцработник отвёл меня обратно в камеру, я взял полотенце с косметичкой и направился в спортзал.

– Как ты могла? – шептал я сам себе, спешно обходя двух мужчин, которые натягивали волейбольную сетку. – Как ты могла так поступить со мной?

Я остановился у одного из шкафов и достал скакалку, а потом пошёл к раздевалке и душевым с противоположной стороны.

В раздевалке было пусто. Серое облако пара сочилось из-под двери в душевую, на полу между скамейками виднелись лужи.

Потоки воды сбегали по кирпичным стенам, а тяжёлый пар поднимался к потолку, на котором располагались трубы, ведущие от душей к противоположной стене. Я подошёл к двери, оставив её открытой на щёлочку, и посмотрел наружу. Двое мужчин в спортзале уже ушли, и лампы на потолке погасли. Я закрыл дверь и притащил одну из скамеек в душевую.

Как только скамейка стояла на месте, я открыл сразу все души, включив самую горячую воду. Я запрыгнул на скамейку и набросил скакалку на толстую трубу, привинченную к потолку. После этого я повторил процедуру дважды, а затем связал на обратном конце удавку.

Я спрыгнул со скамейки и подошёл к душам с правой стороны, потому что они автоматически отключались через минуту, и включил их снова. Старые души с другой стороны не имели этой функции, и из них продолжала литься горячая вода, хлеща по каменному полу, а пар становился всё гуще.

Я снова запрыгнул на скамейку, схватил петлю двумя руками и надел её на шею. Звук воды, грохавшейся об пол и скатывающейся в ржавые канализационные люки по обе стороны от меня, был оглушителен. Пар въедался в кожу, сдерживая леденящее чувство внутри меня. Конденсат покрыл поры, отгородив от страдания, аморфной боли у меня внутри. Я обхватил скакалку над петлёй обеими руками, зажал край скамейки пальцами ног и толкнул её.

– Вот, Торкильд, – думал я, когда голову потянуло вниз, и верёвка обхватила шею, – самое худшее уже пройдено.

Тело медленно извивалось круговыми движениями, а ноги судорожно бились в конвульсиях. Души с правой стороны отключились. Я вдруг понял: жаль, что они не могли быть вместе до конца. Внезапно сквозь пар я разглядел часы в раздевалке. Металлический диск с толстыми стрелками. Три минуты шестого.

– Почему мы в тот вечер не поехали в Танангер, Фрей? О господи, почему мы просто не могли поехать в Танангер…