Летний ангел - Монс Каллентофт

— Этого я не могу знать.

— Ее мать упомянула, что она иногда ездила туда на велосипеде, — задумчиво произносит Зак. — Возможно, Тереса просто поехала искупаться вечерком?

— Как долго она пролежала в земле? — спрашивает Малин.

— Думаю, около недели. Может быть, на пару дней больше, точнее нельзя определить.

«Тереса, что ты там делала? — думает Малин. — Поздним вечером, одна?»

Зло сорвалось с привязи.

Боже, храни нас!

Боже, храни всех девушек, которые остались этим летом в Линчёпинге!

— Тебе удалось выяснить, откуда эти частицы краски?

Зак выражается четко и ясно — отложил в сторону шпильки против Карин, спрятал раздражение где-то в глубине души.

— Понятия не имею. Но это один и тот же предмет, вне всяких сомнений. Определить производителя краски не удалось. Видимо, он не очень известен на шведском рынке. Но преступник в обоих случаях один, будьте уверены.

— Технический отдел проверяет разные виды вибраторов.

— Хорошо, — кивает Карин. — Но их море. Так мне кажется.

— Что-нибудь еще?

— Никаких остатков спермы, ни волос, ни кожи, ни ткани! — Карин не скрывает разочарования.

Ее злит, что она не может им больше ничего дать — ничего конкретного, что могло бы навести на след, за что можно зацепиться мыслью в погоне за тем загадочным злом, которое бродит по городу.

— Дьявол! — сердится Малин.

— Вы возьмете его, — говорит Карин.

— Если это вообще «он», — отвечает Малин.

На парковке перед управлением полиции и зданием криминалистической лаборатории, где находится кабинет Карин, отчетливо заметен дым от пожаров. Теперь горят леса к северу от Юнгсбру, огонь распространяется — экстренные выпуски «Эстнютт» и четвертого канала рассказывают о продвижении огня.

Может быть, это поджоги?

Но кто мог это сделать?

Почему леса загораются во многих местах одновременно?

Зак садится на водительское место.

Остановившись у двери машины, Малин слышит, как он проклинает жару, сама на минутку закрывает глаза, стараясь мысленно проследить запах дыма, стелющийся над городом. Видит внутренним взором, как зной припечатывает к асфальту немногочисленных людей, они крошечные, как черные точки. Мысленно она проплывает дальше над равнинами, выжженными полями и голубеющим Роксеном, видит огонь, пожирающий лес, прорывающийся сквозь чащу, перекидывающийся с одной кроны на другую в неудержимом танце, который уничтожает все на своем пути — но и создает возможности для новой жизни.

Янне, который хотел бы быть дома, рядом с другими пожарными, который только и мечтает о том, чтобы натянуть свою защитную форму и кинуться в кипящую задымленную тьму, чтобы спасти то, что еще можно спасти.

— Малин, ты весь день так будешь стоять?

«Сажа, — думает Малин. — Грязь. Сколько времени пожарные отмывают свои лица после такого дня?»

— Малин!

Она выходит из задумчивости, садится в горячую и душную машину.

Я мертва.

Бороться бесполезно.

Полиэтилен, несмотря на сплошную черноту, похож на пленку для хранения продуктов, он больше не может удержать меня здесь, да и изначально не мог, но в нем я почему-то чувствовала себя защищенной. Я ощутила свою свободу, когда вдруг оказалась у вас, мама и папа, увидела ваше отчаяние, когда хотела рассказать вам, что я все же существую, несмотря ни на что, и у меня в каком-то смысле все в порядке, хотя мне по-прежнему страшно и грустно оттого, что моя жизнь оказалась такой короткой.

Но что такое время?

Мне легко говорить.

Мама и папа.

Я знаю, что для вас время потечет медленно. Ничто так не замедляет время, как боль.

А ваша боль никогда не пройдет.

С годами она изменит цвет, оставит след на ваших лицах, по ней мир будет судить о вас.

Вы будете скорбеть, мама и папа, и в этом есть утешение. Потому что если вы скорбите обо мне, то вы — это немножко я, а если вы — это я, то мы вместе. Правда?

Папа, я хочу утешить тебя.

Когда мне станет хорошо, я сообщу вам.

Только один человек может погасить мою тревогу, и она знает об этом.

Я взлетаю к небу.

Зной, мучающий всех вас, мне не страшен. От жары здесь не остается и следа.

Я парю над машиной, заглядываю в лицо Малин Форс. С каждым днем ее синие глаза становятся все более усталыми, хотя она не подозревает об этом, но и все больше светятся уверенностью.

Только скорбь остается неизменной.

И страх, который она без устали пытается прогнать.

Они направляются к прокурору, одному из тех, кому выпало работать летом, — он не в восторге от необходимости явиться в офис в воскресенье вечером. Тот же прокурор чуть раньше отказался от предложения Свена Шёмана взять на себя ответственность за предварительное следствие — сказал, что они могут продолжать работать сами, пока не придут к чему-нибудь.

Малин переговорила со Свеном по телефону, он одобрил их желание еще поработать с Луисой Свенссон: «Проведите обыск, только не ездите туда одни — кто знает, что она может выкинуть, если вы и впрямь на пути к разгадке».

Свен сказал также, что они наконец-то — «чертовски поздно из-за этих треклятых отпусков» — получили выписку о звонках с мобильного телефона Тересы Эккевед. Выяснилось, что она часто звонила Натали Фальк, иногда Петеру Шёльду, а еще родителям — и больше никому. «Похоже, она была очень одинока», — сказал Свен. Технический отдел пока не получил ответа ни от Yahoo, ни от Facebook, занят тем, что бьется над идентификацией вибратора. Быстрый поиск в Интернете выдал ссылки на девятьсот производителей.

Малин думает о Юсефин Давидссон. Об идее насчет гипноза, которую пока не применяли на практике. Надо взяться за это дело.

Прокурор — недавно назначенный молодой человек по имени Турбен Эклунд.

Малин смотрит в окно машины, но вместо города видит свое лицо, свои глаза, их взгляд и задумывается, что меняется в этом взгляде с годами. Вдруг ей становится страшно, холодок пробегает по жилам и капиллярам, ледяной и острый нездешний холодок. «Это не мое лицо в окне, — думает она, — это лицо Тересы Эккевед». И Малин знает, чего та хочет, о чем взывает ее белая безжизненная кожа, прозрачные бесцветные глаза.

Губы шевелятся.

Что произошло?

Кто?

Что, почему?

Только ты, Малин, можешь помочь мне обрести покой.