Грязное мамбо, или Потрошители - Эрик Гарсия

Однажды вечером, когда я еще был женат на Мэри-Эллен, Джейк зашел на ужин. После сложного заказа — изъятие целой респираторной системы, включая оба легких, — я пригласил его в гости, не спросив супругу. Мы с Мэри-Эллен пребывали на стадии медового месяца, поэтому она не стала устраивать сцену, когда я нарисовался с приятелем.

— Ну, Джейка ты помнишь, — начал я, пропуская его в дверь, отчего-то засомневавшись, знакомы ли они вообще. — Он мой товарищ по работе… — Я хотел сказать, что знаю Джейка с раннего детства и мы вместе служили в Африке с первого до последнего дня, но вспомнил, что военную тему в присутствии Мэри-Эллен лучше не поднимать, поэтому закончил так: — и до этого.

— Конечно, — кивнула она. Может, притворялась. В армии ей ставили бы высшие баллы за маскировку. — Входите. Я сейчас принесу третий прибор.

Обед получился светским раутом, полным отвлеченных разговоров о фильмах, политике, религии и прочих нейтральных тем, но за кофе с десертом кто-то бросил спичку на фабрике фейерверков. Джейк завел речь о работе, о клиенте, у которого недавно изъял мочевой пузырь, и Мэри-Эллен завелась с пол-оборота, осыпая Джейка градом словесных ударов и временами нанося хук с разворота:

— И вам не стыдно убивать людей?

— Как вы можете приходить домой и спокойно спать ночью?

— И долго вы потом отмываетесь под душем от крови?

— Где ж ваше чувство приличия?

— Человек вы или нет после всего этого?

Больше я гостей домой не приводил.

Но Джейк отбивал удары с ходу, отвечая на каждый вопрос Мэри-Эллен, и чем тише я становился, тем больше горячились они, устроив настоящий словесный поединок. Джейк отступал в угол, затем отталкивался и с боем прорывался к победе, но тут же начинался новый раунд. Наблюдать за ними было утомительно, и по истечении трех часов я отключился в мягком кресле, с пивом в руке, накрыв голову подушкой.

Вечером, когда Джейк ушел домой и мы остались вдвоем, я извинился перед Мэри-Эллен за то, что все вышло из-под контроля.

— Мне очень жаль, — сказал я, понимая, что больше мне не позволят привести в гости лучшего друга. — Наверное, ты его возненавидела.

Помню, она уже откинула одеяло, готовясь лечь, но тут, помедлив секунду, повернулась ко мне и ответила:

— Вовсе я его не возненавидела.

Я удивился:

— После всего, что он сказал о союзе?

— В нем есть страсть, — объяснила она, забираясь в постель и натягивая одеяло до подбородка. — Не туда направленная, к сожалению, но он горит своей работой, а это я умею уважать.

— Значит, он не вызвал у тебя отвращения? — Я хотел услышать это отчетливо, даже записать на магнитофон.

— Страсть меня никогда не отталкивала. Отвращение вызывает апатия.

«Ух ты, — подумал я, — а она начинает меняться. Может, этот брак и вправду окажется удачным?»

Только когда мы выключили свет и почти погрузились в сон, я догадался спросить:

— Слушай, а я? Моя страсть тебе нравится?

Ответа не последовало. Наверное, Мэри-Эллен уже спала.

Джейк присутствовал при рождении моего сына. Я тогда вкалывал по двадцать часов кряду, отлавливая клиентов из списка «Сто самых разыскиваемых» и вспарывая худших из неплательщиков. Когда мне позвонили, я потащился в больницу и тупо смотрел, как Мелинда выталкивает Питера в реальный мир. Пока я вытирал полотенцем ее влажный лоб, на пейджер пришли три сообщения от моих наблюдателей, обнаруживших клиентов.

Слава Богу, Джейк тоже поехал со мной в больницу. Мы спросили его, не хочет ли он быть крестным, и как только он согласился, я поручил ему заботу о новорожденном и молодой мамаше и уехал на работу. Неделя выдалась весьма и весьма напряженная.

На скромных военных похоронах Гарольда говорил только Джейк. Я никогда не умел хорошо выступать на людях, а кроме меня, лишь он знал Гарольда дольше полугода. Джейк на один день прилетел в Намибию из нового разведподразделения в Северной Африке — он по-прежнему не имел права рассказывать, чем занимался, но мы воображали себе шпионские интриги и рискованные операции, — чтобы достойно проводить товарища в последний путь. Прах собрали в маленькую керамическую урну, хотя Тиг признался — полной уверенности, что внутри оказались исключительно останки Гарольда, ни у кого нет.

— В танке было три человека, — объяснил он нам с Джейком, когда мы шли в палатку, наскоро превращенную в часовню. — А осталась тошнотворная каша. Пришлось собирать как попало, а потом раскладывать на три кучки.

На церемонии Джейк произнес очень трогательную речь. Он говорил о любви, чести и мужском братстве, о дисциплине, боевой выучке и знаниях, которыми Гарольд послужил своей стране.

— Я лишь хочу, — закончил он, озорно подмигнув мне, — когда придет мое время оставить цветущую, зеленую землю, чтобы меня, подобно Гарольду, окружали друзья в смерти, как было и в жизни.

— Аминь, — дружно ответил строй.

Наверное, Мелинду тоже кремировали. Питер не рассказывал мне о похоронах. Он даже не позвонил. Я точно знаю, потому что в те дни сразу хватал трубку, надеясь, что звонят с тотализатора или какой-нибудь лотереи с хорошими новостями. Последние адресованные мне слова сына были: «…в этом-то и проблема», — прежде чем он выбежал из «Снэк шэк». Дальше — тишина. Интересно, придет ли он на мои похороны? И возьмет ли вообще трубку?

Но я помню наш с Мелиндой разговор в первые годы брака. Питер еще не родился, он даже не был зачат, и мы с женой болтали после особенно неистового занятия любовью. Нам всегда нравилось поговорить в постели, пока еще не начались вечерние ток-шоу.

— Как ты думаешь, в раю есть секс? — спросила она.

Я утвердительно промычал.

— А как тебе кажется, для этого нужно иметь тело?

Я пожал плечами, переключая каналы с дистанционного пульта.

— Тело всегда нужно.

— Но не в раю, — возразила жена. — Там только души.

— Если нет тела, — начал я, — значит, нет секса. Половые органы — на теле, рты — на теле. Нет тела — нет половых органов, тогда какой смысл заниматься сексом? Да и вообще никакого смысла.