Сломанные девочки - Симона Сент-Джеймс

– Мы знали, что это опасно, – сказала Соня. – Папу к тому времени уже отправили в Дахау. Он был писателем и про все говорил прямо. Его забрали рано, но нас не тронули, потому что мамин отец когда-то работал на правительство.

А зимой 1944 года арестовали и нас тоже. Мне было девять лет.

Роберта старалась дышать как можно тише.

– Сначала нас отправили в тюрьму, – продолжала Соня. – Там было не так уж плохо. Мама пыталась сделать так, чтобы нас там и оставили из-за дедушки. Но он к тому времени уже умер, и поэтому нас посадили в поезд и отвезли в Равенсбрюк.

– Что такое Равенсбрюк? – не сдержавшись, спросила Роберта.

– Концлагерь.

– Как Аушвиц?! – Это название она знала. Однажды в кино перед фильмом показывали черно-белый новостной ролик – ворота, железнодорожные пути, что-то про освобождение. Это было незадолго до возвращения дяди Вэна.

– Да, только для женщин. И детей, – сказала Соня.

Роберта захлопала глазами от удивления, но Соня, кажется, этого не заметила.

– Нас с мамой поселили в бараках и заставили работать. Одна рабочая команда должна была целый день копать. Мы копали бесконечно. От этого не было никакой пользы, мы просто переносили землю туда-сюда. Но они все равно заставляли нас копать. В жару, в холод, без еды и без воды. Тех, кто падал во время работы, оставляли умирать на месте. А падал кто-нибудь каждый день.

Роберта чувствовала, как будто сердце у нее поднялось выше и бьется где-то в горле, сжимаясь от ужаса. «Я не готова такое слушать. Не готова».

– Каждый день мы стояли на аппельплаце, – продолжала Соня. – Это была главная площадь в лагере. Нас выстраивали рядами и заставляли стоять там час за часом. Это называлось «перекличка», но никто ее не проводил. Мы либо мерзли, либо жарились на солнце, а если кто падал, то уже не вставал. Поначалу мама держалась, но со временем становилась все тише и тише. Я думала, что это хорошо, ведь когда ты тихий, тебя никто не замечает. Но однажды, когда нас снова выстроили на аппельплаце, она закричала. – Соня свернула краешек одеяла между пальцами и перевела взгляд на него. – Она кричала и кричала. Что все они убийцы и попадут в ад. Что однажды война закончится, и весь мир узнает, что тут происходило. Что наступит справедливость и никто не станет молчать. И что однажды все эти люди умрут и предстанут перед Богом. Потом ее увели, и я ее больше не видела. Кто-то из женщин говорил, что ее казнили – выстрелили в затылок, но я не знаю, правда это или нет. Если бы она просто молчала… – Соня выронила одеяло из рук. – Но она не стала молчать. И я осталась одна.

– Ты не могла сбежать? – прошептала Роберта.

Соня повернулась и посмотрела на нее.

– Когда нас привезли в лагерь, то сказали, что сейчас покажут последнюю женщину, пытавшуюся перелезть через забор. Она так и висела там. – Соня снова перевела взгляд на планки над головой. – На заборе.

Роберта не могла произнести ни слова.

– Сегодня мне показалось, что я снова туда вернулась, – сказала Соня. – Это нечасто случается. Когда война закончилась, нас всех вывезли, и я приехала сюда. Тут меня кормят и заботятся обо мне, и я об этом не думаю. Но сегодня я почувствовала себя так, будто никакого садоводства не существует, и мне снова десять лет, и я снова в рабочей команде. Это сложно объяснить. Но это казалось мне более реальным, чем ты сейчас.

Роберта закрыла лицо руками. Кровь стучала у нее в висках, и она жалела, что не попросила у мисс Хедмейер аспирина для себя. Глаза горели, и ей хотелось плакать, но слезы как будто застыли в горле твердым болезненным комком. Неужели дядя Вэн все это видел? Может быть, поэтому он пытался застрелиться в гараже? Она заставила себя сделать вдох.

– А в тот день в столовой?

– Тогда… – Соня задумалась, пытаясь подобрать слова. – У нас были blockovas – старшие блоков. Это заключенные, которых повысили, чтобы они смотрели за другими.

– Женщины? – переспросила Роберта, снова чувствуя ужас.

– Да. Некоторые из них были неплохими и даже приносили нам какие-то вещи, но большинство – нет. Они хотели выделиться, а для этого могли тебя избить или донести на тебя. Если кто-то вел себя плохо, его отсылали в блок для наказаний – сажали в одиночную камеру или делали кое-что похуже.

Роберта вспомнила ситуацию в столовой: Элисон бьет Шерри, у Шерри течет носом кровь, всюду хаос и шум, а Леди Ку-ку кричит: «Что ж, девочка, ты отправляешься в карцер. Ты меня слышишь? Вперед, шевелись». Теперь все было понятно, и ей стало жутко.

Роберта решила вернуться к главной проблеме.

– Что ты собираешься делать? – спросила она. – Это не может больше продолжаться, а то и тебя пошлют в карцер.

Даже Кейти, самая сильная и храбрая из них, после карцера выглядела потрясенной и отказывалась говорить. Роберта не была уверена, что Соня сможет пережить что-то подобное.

– Или тебя исключат, а идти тебе некуда.

Подбородок у Сони заострился, глаза затуманились:

– Это больше не повторится.

Роберта была в этом совсем не уверена. Соня засыпала, а она сидела рядом, размышляя о сложившейся ситуации и рассматривая ее со всех сторон. Соня была слишком измотанной и усталой, но Роберта не собиралась сдаваться. Как и Снеси. Как и Кейти.

Все они прошли через многое и не сломались, не умерли. Соня не одна.

Вместе они смогут что-то сделать. Смогут выжить.

* * *

В ту ночь они вчетвером сидели на полу в спальне, а в центре между ними лежало радио Снеси. Они сделали звук потише, чтобы их не застукала Сьюзан Брейди, и уже успели послушать передачу о полицейской погоне и мюзикл «Три юные служанки», который их очень повеселил. После этого настала очередь еще одного шоу, на сей раз про ковбоев; и уже совсем поздно, когда эфир закончился, Сисси выключила радио.

В темноте, после долгих часов прослушивания они так расслабились, что с легкостью переключились на беседу. Слова текли, переплетаясь друг с другом, складываясь в узоры. Роберта рассказала про дядю Вэна, про тот день, когда она открыла дверь гаража и обнаружила его на стуле, рыдающего, с дулом пистолета во рту; про то, как перестала разговаривать; про врачей и про налитые кровью дядины глаза. Он не нашел в себе силы взглянуть на нее. Роберта вспомнила это, пока рассказывала, и снова почувствовала комок в горле. Нужно было забраться дяде Вэну на колени, обнять его и не отпускать. Но ей было всего 13, все были напуганы, и она не знала, что делать.

– Где он сейчас? – спросила Кейти в темноте, когда Роберта закончила свой рассказ.

– Дома. Он ходит к врачам. Мама говорит, что он болен и что отец хочет положить его в клинику. – Говорила она с трудом. – Они поссорились, мама с папой. Я это заметила во время семейного дня. Они не смотрели друг на друга, не разговаривали. Им было стыдно за меня и дядю Вэна. Я знаю, что папа много работал. А у мамы были красные глаза, и она сказала… что сейчас не лучшее время, чтобы мне возвращаться домой.