Восхождение Ганнибала - Томас Харрис

Из драгоценностей, лежавших на плите, он выбрал брошь, которую помнил на груди мамы, – лента бриллиантов, свернутая в петлю Мебиуса. Он снял ленточку с камеи и прикрепил брошь там, где Мика носила ленту в волосах.

В красивом месте на обращенном на восток склоне холма позади охотничьего домика он вырыл могилу и выстелил ее полевыми цветами, какие только сумел нарвать. Поставил ванночку в могилу и закрыл ее сверху черепицами с крыши.

И встал в головах могилы. При звуке голоса Ганнибала Цезарь поднял голову, перестав щипать траву.

– Мика, мы находим утешение в том, что Бога нет. В том, что ты не стала рабой на небесах, которую вечно будут заставлять целовать Божью задницу. То, что ты получила, лучше, чем рай. У тебя есть благословенное забытье. Я все время скучаю по тебе.

Ганнибал засыпал могилу и прибил землю ладонями. Потом засыпал холмик сосновыми иглами, палыми листьями и ветками, чтобы он выглядел так же, как вся земля вокруг.

На небольшой полянке на некотором расстоянии от могилы сидел Дортлих – привязанный к дереву и с кляпом во рту. Ганнибал и Цезарь приблизились к нему.

Усевшись на землю, Ганнибал осмотрел содержимое сумки Дортлиха. Карта, ключи от машины, армейский консервный нож, пара бутербродов в клеенке, яблоко, запасные носки, бумажник. Из бумажника он извлек служебное удостоверение и сравнил его с личным медальоном, который нашел в доме.

– Герр… Дортлих. От собственного имени и от имени моей погибшей семьи я хотел бы поблагодарить вас за то, что вы сегодня сюда явились. Это очень много значит для нас, для меня лично, то, что вы здесь. Я рад, что получил возможность серьезно поговорить с вами о том, как съели мою сестру.

Он выдернул кляп изо рта Дортлиха, и тот тут же заговорил.

– Я из милиции, из города. Нам сообщили о краже лошади, – затараторил он. – Это все, за чем я сюда приехал. Если вы заявите, что вернете лошадь, то мы можем про все это забыть.

Ганнибал покачал головой:

– Я помню ваше лицо. Я его много раз видел. И вашу руку помню, с этими перепонками между пальцами, – вы щупали нас, кто пожирнее. Вы помните, как на плите кипела вода в ванночке?

– Нет! Все, что я помню о войне, – это что мне всегда было холодно!

– А вы не планировали сегодня съесть меня, герр Дортлих? У вас тут с собой завтрак, я вижу. – Ганнибал рассмотрел бутерброды. – Слишком много майонеза, герр Дортлих.

– За мной скоро сюда приедут, – сказал Дортлих.

– Вы нам руки ощупывали. – Ганнибал пощупал руку Дортлиха. – Вы нам и щеки щупали, герр Дортлих, – продолжал он, щипая Дортлиха за щеку. – Я зову вас «герр», но вы ведь не немец, не так ли? Вы не литовец и не русский, правда? Вы сам по себе гражданин – гражданин страны «Дортлих». Знаете, где теперь остальные? Поддерживаете с ними связь?

– Все погибли, все погибли на войне!

Ганнибал улыбнулся ему и развязал собственный носовой платок. В узелке было полно грибов.

– Сморчки нынче в Париже идут по сотне франков за сто граммов, а эти выросли на обычном пеньке! – Он встал и пошел к коню.

Дортлих забился, пытаясь освободиться, пока Ганнибал отвлекся.

На широкой спине Цезаря висел моток веревки. Ганнибал привязал свободный ее конец к шлее упряжи. На другом ее конце была завязана петля-удавка. Ганнибал вытравил веревку и подтянул петлю к голове Дортлиха. Разлепил слипшиеся бутерброды и намазал петлю майонезом, а потом наложил толстый слой майонеза на шею Дортлиха.

Отдергиваясь от его прикосновений, Дортлих торопливо говорил:

– Один остался в живых! Он в Канаде – это Гренц! – посмотрите, там есть его медальон! Мне придется выступить свидетелем!

– Свидетелем чего, герр Дортлих?

– Того, о чем вы говорили. Я этого не делал, но я скажу, что все видел.

Ганнибал надел петлю Дортлиху на шею и заглянул ему в лицо.

– А разве я вас об этом просил?

И вернулся к коню.

– Остался только один – Гренц! Он удрал на корабле с беженцами из Бремерхафена^[60] – я могу дать письменные показания…

– Очень хорошо, значит, вы желаете петь?

– Да, я буду петь.

– Тогда давайте споем для Мики, герр Дортлих. Вы ведь знаете эту песенку. Мика ее очень любила. – Он развернул Цезаря крупом к Дортлиху. – Я не хочу, чтобы ты это видел, – сказал он коню на ухо и сразу же запел: – Ein Mannlein steht im Walde ganz still und stumm… – Он щелкнул языком на ухо Цезарю и повел его вперед. – Пойте, чтоб веревка не натягивалась, герр Дортлих. Es hat von lauter Purpur ein Mantlein um.

Дортлих вертел шеей из стороны в сторону в намазанной майонезом петле, видя, как веревка разворачивается в траве и натягивается.

– Вы не поете, герр Дортлих!

Дортлих открыл рот и запел – немелодично заорал: «Sagt, wer mag das Mannlein sein».

И они запели вместе: «Das da steht im Walde allein…» Веревка натянулась и поднялась над травой, чуть провисая. Дортлих завизжал:

– Порвик! Его зовут Порвик! Мы его звали Кухарь! Он погиб в домике! Вы его там нашли!

Ганнибал остановил коня и подошел к Дортлиху, наклонился и заглянул ему в лицо.

– Привяжи его, привяжи коня, а то вдруг его пчела укусит! – заторопился Дортлих.

– Точно, в траве их полно, – ответил Ганнибал, перебирая солдатские медальоны. – А как насчет Милко?

– Не знаю! Клянусь, не знаю!

– А теперь мы добрались до Грутаса.

– Я не знаю, не знаю! Отпустите меня, я выступлю свидетелем против Гренца! Мы найдем его в Канаде.

– Еще несколько строк песни, герр Дортлих.

Ганнибал снова пустил коня вперед. На веревке, теперь совершенно натянувшейся, блестела роса.

– Das da steht im Walde allein…

Полузадушенный вопль Дортлиха:

– Это Кольнас! Кольнас с ним связан!

Ганнибал погладил коня и опять вернулся к Дортлиху и склонился над ним:

– А где Кольнас?

– В Фонтенбло, возле площади Фонтенбло! Во Франции! У него там кафе. Я оставляю там сообщения. Это единственный способ с ним связаться. – Дортлих смотрел Ганнибалу прямо в глаза. – Богом клянусь, она уже была мертва! Она в любом случае уже была мертва, клянусь вам!

Глядя Дортлиху прямо в лицо, Ганнибал еще раз щелкнул языком. Веревка натянулась, и роса слетела с нее, а редкие оборванные волокна встали дыбом. Задушенный вопль Дортлиха оборвался, а Ганнибал все пел прямо ему в лицо: