Восьмая личность - Максин Мей-Фан Чан

Алекса теребит завязки на своей шелковой блузке. События вчерашнего вечера лежат камнем на ее сердце.

— И надолго вы планируете уехать? — спрашивает она, косясь на стопку туристических брошюр на моем столе. Если бы такое было возможно, этот взгляд поджег бы их. Нельзя было их здесь оставлять, думаю я, это оплошность.

— На две недели, — говорю я, записывая даты на листочке и протягивая его ей, — но уеду я в следующем месяце. Пациенты обычно предпочитают знать об этом заранее.

Она кивает.

Молчание.

— Что ты об этом думаешь? — спрашиваю я. — В сложившихся обстоятельствах?

— О чем? О вашем отъезде?

— Да.

— Мы привыкли к этому, — говорит она, убирая листок в сумку. — К тому, что люди уезжают.

— И все же важно сказать об этом, выразить свои чувства.

— Наверное.

— Кто-нибудь внутри желает высказаться? — спрашиваю я.

Я вижу, что она хочет заговорить и сама же останавливает себя. Прикидывая, как я предполагаю, стоят ли слова Паскуд того, чтобы их произносили вслух, или лучше отмахнуться от них — чтобы не позорить себя.

Она снимает ногу с ноги. Мыском пинает ковер.

— Мы сами позаботимся о себе, — резко заявляет она.

Я понимаю: произошло переключение. Думаю, это Раннер.

— Ты в этом уверена? — спрашиваю я.

— Да, умник.

Она наклоняется вперед и упирается локтями в колени.

— Скажи мне одну вещь, док, — с презрением глядя на меня, говорит она. — Ты всегда допрашиваешь своих пациентов, прежде чем бросить их?

Точно Раннер — она сердится, и ей это нравится. А еще она уходит от всех моих попыток наладить контакт.

— Я не бросаю тебя.

— Да пошел ты. Не делай вид, будто тебе не насрать.

— Но мне действительно не насрать, — говорю я. — Я также должен заставить тебя осознать то, чего ты не видишь.

— Серьезно? Господи, какой же ты придурок.

— Придурок? Серьезно?

Она отводит взгляд.

— Ты сердишься, ты расстроена, что я уезжаю.

Она смотрит на меня с нескрываемой ненавистью и с вызовом складывает руки на груди. Она внушает мне отвращение.

— Я тебя не бросаю, — продолжаю я, — но понимаю, почему ты сердишься.

Она закатывает глаза.

— Нравится тебе это или нет, но мне на тебя не наплевать.

— Врешь.

— Похоже, тебе очень больно признать, что ты кому-то небезразлична.

— Ха, небезразлична? Да я была безразлична всем, кроме Эллы. А теперь у нее тоже другие приоритеты, как и у тебя.

Молчание.

Я даю ей возможность ощутить всю остроту своих слов. Всю боль.

— Это тяжело, — наконец говорю я.

— Откуда ты знаешь?

— Ну, я не знаю, каково это для тебя, — говорю я, — но знаю, каково это — тосковать по другому человеку.

Она поднимает голову, внимательно смотрит на меня, словно ищет в моем лице ответы, затем откидывает голову, словно для того, чтобы не дать вытечь слезам.

— Похоже, ты на самом деле тоскуешь по Элле, — говорю я, поглядывая на часы, — беспокоишься за нее. Переживаешь из-за того выбора, что она сделала.

Я знаю: с этого момента Стая прекратит борьбу. Мы уже не раз танцевали этот веселый танец. Я знаю правила.

И слезы, естественно, льются. Потеки туши говорят о глубокой муке. Время замедляется, и я всем сердцем сочувствую ей. Во мне пробуждается собственная тоска по Кларе. По нашей с ней жизни. Я беру себя в руки и делаю глубокий вдох. Истина в том, что мы ведем своих пациентов не дальше той точки, до которой сами смогли пройти. Утрата Алексы резонирует с моей собственной скорбью.

Она щурится, трясет головой.

— Извините, так на сколько вы уезжаете? — снова спрашивает она, уже смущенно.

Я понимаю: произошел провал в памяти.

— На две недели, — повторяю я. — У тебя в сумке листок с датами.

Она хлопает себя по голове.

— Паскуды уверяют меня, что вам плевать.

— Алекса, это неправда.

— Они угрожают спрятать мои лекарства, пока вы будете в отъезде.

— Они хотят сорвать нашу работу.

— Они говорят, что вы считаете меня убогой и жалкой.

— Алекса, послушай меня. Они пытаются разрушить все то, что нам удалось сделать. Алло! Если вы слышите, я говорю вам напрямик: Алексе нужны ее лекарства. Хватит наказывать ее. Выходите, и давайте поговорим.