Стены молчания - Филип Джолович

Я выглянул из окна и посмотрел на Америку, по крайней мере, на тот ее кусочек, который был мне виден. Вода, Нью-Джерси, причалы, врезающиеся в Гудзон, край острова Эллис. Пара небоскребов и какие-то малоэтажные здания. Вот и все. Горизонт казался очень близким, словно он смеялся над моей обывательской пятилетней жизнью на Манхэттене. «Здесь можно было увидеть гораздо больше, — казалось, говорил он мне. — Но уже слишком поздно. Шоу закончилось».

Я попивал пиво, обводя глазами гостиную-столовую. Меня запомнят не по шикарным развлечениям или блестящим раутам, на которых красивые люди скользят по паркету и восторгаются моим талантом творить чудеса социальной магии.

На журнальном столике стояли несколько фотографий в рамках. Они были такие же одинокие, как люди в очереди на автобусной остановке в поздний час. Вот парочка материнских фотографий: на одной она в пестром платье в Эскоте, а на другой — спит в шезлонге у нас в саду, измученная обрезкой деревьев и скукой. Одна фотография, где я с доской для виндсерфинга стою на пляже в Корфу. Бабушка незадолго до смерти, еще полная жизненных сил. Она широко улыбалась своей беззубой улыбкой, словно за нас всех, как будто мы сами не могли сделать это. Туманный снимок Бруклинского моста. И Чафа, вечно пахнущий бассет-хаунд, за которого заплатили «Клэй и Вестминстер» и которого моя мать постоянно поливала освежителем для воздуха. Наверное, он переживет нас всех.

Я снова посмотрел на фотографию Бруклинского моста. Только мост, ни души. Я только сейчас осознал, что у меня не было ни одной моей фотографии на фоне достопримечательностей Нью-Йорка. Когда приезжали друзья из Англии, я всегда фотографировал их. Если и были фотографии мои с ними, то я этих снимков не видел. Пять лет прожить в одном городе и не иметь никаких свидетельств своего пребывания в нем, кроме предстоящих судебных исков!

Я открыл нижний ящик. Пара ключей, открывашка для консервов, ранняя версия AOL CD ROM. И еще одна фотография в рамке. Прекрасная рамка, кажется, из клена. Отец. На том же пляже в Корфу. Синие шорты, маленькие солнечные очки в стиле Джона Леннона. Загорелый, лоснящийся, накачанный, указывающий пальцем на камеру. Он что-то говорил, я не мог вспомнить, что. Но это явно было что-то умное и смешное. Отец всегда был забавным в отпуске. Он мог рассмешить всех нас своими хорошо запоминающимися шутками, байками. Он всегда вел себя непринужденно с людьми. К концу отпуска у нас был большой список друзей, новые открытки к Рождеству, новые «лучше не сгибай» конверты, которые взрывались праздничными салютами. Хотя в темном имении Хэмптон Корт эти трофеи социального опыта выглядели не на своем месте.

Я достал фотографию отца из ящика и поставил рядом с остальными. Его улыбка делала всю остальную группу менее жалкой. Он приободрял их, наполнял радостью.

Если бы я тогда не повесил трубку… Если бы это «бац — ты мертв» не произошло. Что тогда? Я раздумывал. Было бы все по-другому? Или же все события, произошедшие с отцом за его последнюю неделю, повлияли еще на кого-то?

Я вспомнил порхающую лесную нимфу: молчаливую, гротескную, прекрасную. Она была предвестником несчастья. Я должен был узнать это по ней.