Тень Микеланджело - Пол Кристофер

Квартира Эрика Ташена на Пятой авеню находилась на верхнем этаже здания середины 1940-х годов, с фасадом, выходившим на Центральный парк, и окнами, откуда открывался впечатляющий вид на Овечий луг и Променад. Насколько мог судить Валентайн, сама квартира была вполне скромной: пять или шесть комнат, одна спальня с кабинетом, но местоположение, вид из окон и заполнявшие жилище произведения искусства говорили о большом достатке. В холле красовалась шелковая ширма работы Уорхола, всю стену в гостиной занимало полотно Роя Лихтенштейна, а напротив нашлось место для объемного творения Джулиана Шнейбла. Судить по убранству этого помещения о семейном положении его владельца было бы затруднительно: женской руки здесь не чувствовалось, но и специфический налет гомосексуальности тоже отсутствовал. Скорее всего, Ташен жил один.

Сам Ташен оказался стройным, хорошо одетым мужчиной в белоснежной шелковой рубашке с открытым воротом, белых же джинсах, сшитых на заказ, и дорогих мокасинах на босу ногу. Правда, часы на его запястье были из нержавеющей стали, и никаких украшений он не носил. Судя по всему, ему уже минуло пятьдесят, но седина тронула его темные волосы лишь на висках, да и морщин на чисто выбритом лице не наблюдалось. Когда он встретил Валентайна у дверей, на носу у него были очки для чтения в красной оправе, а в руках — несколько страниц из «Нью-Йорк таймс». Проводив посетителя в гостиную, хозяин усадил его на не совсем новую, но обитую мягкой кожей софу, а сам уселся в гармонировавшее с ней по материалу и тону кресло, стоящее рядом с кофейным столиком со стеклянной столешницей.

— Вы, я вижу, коллекционируете шестидесятые и семидесятые, — заметил Валентайн, глядя через плечо Ташена на огромное полотно Лихтенштейна.

На холсте были изображены софа и кресло, похожее на то, в котором сидел хозяин дома. Своего рода маленькая шутка, художественный каламбур. Ташен пожал плечами, потом прокашлялся.

— Оставив ткацкий свой челнок, забросив все дела,

Она в три шага по полу к окошку подошла.

Был возле замка виден пруд, там лилия цвела,

И шлем с плюмажем под окном она узреть смогла.

Она смотрела с башни вниз, на гордый Камелот,

Но ткань сорвалась со станка, в окошко улетая,

И раскололось зеркало от края и до края.

«Увы, я проклята!» — она воскликнула, стеная.

Да, так воскликнула она, миледи де Шалот.

Он ухмыльнулся.

— Когда столько лет имеешь дело с Уильямом Холманом Хантом, Бёрн-Джонсом и остальными, поневоле начинаешь думать не только о том, чтобы повесить что-то на стены.

— Вы по-прежнему работаете куратором?

— По-прежнему? — нахмурился Ташен. — Это имеет какое-то отношение к Паркер-Хейл?

— Питер звонил вам?

— Иначе бы мы не встретились. С Галереей Ньюмена у меня давние контакты. Он сказал мне, что вы интересуетесь похищенными произведениями. Точнее, теми, что пропали в годы войны.

— Не совсем.

— Тогда чем?

— Скорее кем. Джорджем Гэтти.

— Это, по существу, одно и то же. Всем известно, что Гэтти всегда покупал и продавал краденое.

— А какая тут связь с Паркер-Хейл, если она вообще имеется?

— Сэнди покупал у Гэтти и продавал ему.

— Сэнди? То есть Александр Краули?

— Да.

— Вы были коллегами?

— Да, работали в одно время.

— Насколько я понимаю, вы были главным претендентом на должность Корнуолла, но Краули переиграл вас.

— Переиграл — не то слово. Более подходящее — опорочил.

— Вы ушли по собственному желанию?

— Это был классический случай того, когда приходится уйти самому, чтобы тебя не вышвырнули.