Все, кроме правды - Джиллиан Макаллистер

Год назад

– Консультант сказал, что я могу прожить годы, – радостно сообщил мальчик. – Годы и годы, десятки лет. Любой человек может и под автобус попасть. Никто не знает, сколько ему осталось.

Я подошла к нему, вежливо улыбаясь. У мальчика снова повысилась температура, и его оставили в стационаре на ночь. На улице уже темнело, окно было распахнуто настежь, хотя наступила зима. Последняя его зима, в чем я не сомневалась. Я почитала его записи в Твиттере, он был на душевном подъеме. Приятно это было видеть, но и горько – потому что он ошибался.

– А сейчас, – мальчик смотрел на меня, – я хочу знать, что думаете вы. А не какой-то консультант по общей онкологии, который меня не лечил.

Яснее сказать было невозможно. Мы находились одни, и он понимал, что к чему.

– Вот не уверена, – соврала я, – что на твоем месте хотела бы это знать.

– Да, но вы не умираете.

Мальчик заморгал, сглотнул слюну, и я увидела, как его глаза наполнились слезами. Никогда не видела, чтобы он плакал. Ни разу – до сих пор.

– Я его чувствую, понимаешь? – он поднес руку к груди. – Рак внутри, он как тяжесть. И я хочу знать, когда конец.

С этой позицией я была полностью согласна. Если бы я могла, то тоже хотела это знать.

– Вопрос очень не простой. Может, ты о нем еще подумаешь? Мы побеседуем с твоей мамой и с тем консультантом, потом соберемся и обсудим все вместе, что для тебя лучше.

– А давайте мы с вами, и больше ни с кем, обсудим здесь и сейчас, что для меня лучше? – предложил он. – Не будем ждать, пока мне будет восемнадцать.

Он был очень красноречив, и у него всегда все получалось, – математика, естествознание, язык. Мог бы стать писателем, врачом, юристом.

– Ты же знаешь, что я ничего не могу сказать без присутствия твоей матери – и без ее согласия. Ты…

– Знаю, знаю. Я несовершеннолетний, а вы нет. Я маленький, вы большая. Да.

– Я могу потерять работу, если тебе скажу.

– Речь идет о том, что дороже работы.

Я ничего на это не сказала. Он всегда умел до меня достучаться. И в процессе химиотерапии тоже допытывался.

Обращался ко мне как к человеку, а не как к врачу.

Он заговорил мягче:

– Рейч, мне нужно знать, когда это кончится. Иначе у меня не получается радоваться жизни. Такое чувство, будто я с ума схожу. Все время живу с этой мыслью… – он задохнулся, успокоил дыхание. – Пусть не так все положительно, как говорил консультант, но я хочу знать. Для меня так лучше будет.

– Знаю, – ответила я. – Прости.

– Пожалуйста, скажите мне.

– Ты же знаешь, что я не могу. Твоя мать приняла решение… и оно действует.

– Но… я же ей не скажу, – он умолял. – Я просто хочу знать средний прогноз по статистике, чтобы свою жизнь спланировать. Успокоиться, если впереди годы. И привести все в порядок, если остались месяцы. Сделать кое-какие записи, письма людям. Решить, какая музыка будет на моих похоронах. Я имею право знать. Это же мое тело, это же я. – Он засмеялся застенчиво. – Я, а не вы.

Он глядел на меня в упор, и я, в конце концов, тоже посмотрела ему в глаза. За окном потемнело, но небо все еще оставалось светлым.

– Переночуйте с этой мыслью, ладно? – попросил он.