Проклятый город. Однажды случится ужасное... - Лоран Ботти

Пару раз нажал на рычажок… но тщетно.

Бертеги обернулся к Клеману.

— Вызывай судмедэксперта. Телефон неисправен. Вообще нет гудка.

Теперь лейтенант буквально побагровел, и его уши приняли оттенок цветков шиповника. Как и его шеф, он сразу понял, что означала тишина в трубке, и о чем он сам мог бы догадаться и раньше, если бы проверил телефон: кто-то перерезал телефонную линию. И уж этот факт, по крайней мере, не был рядовым.

* * *

Пока Клеман вызывал подкрепление, Бертеги осматривал комнату в поисках какой-нибудь зацепки, детали, знака, указания. Кресло, туалетный столик, красивое зеркало, фотографии в позолоченных рамках на комоде…

Он приблизился, чтобы рассмотреть их: он часто замечал, что люди располагают свои фотографии в полном соответствии с хронологией, словно рассказывают историю.

На большинстве фотографий была одна и та же очень соблазнительно выглядевшая женщина в разные годы жизни. На свадебной фотографии она загадочно улыбалась в объектив, в то время как муж не сводил с нее влюбленного преданного взгляда. На другом снимке она была запечатлена юной матерью — она сидела на пляже вместе с ребенком, мальчиком в летней панамке, и оба смеялись. Снимок был сделан при ярком солнечном освещении, так что можно было разглядеть необычный цвет глаз женщины — между серым и черным, — который унаследовал и сын. На третьей фотографии ей было около тридцати, и она стояла в вечернем платье, элегантном без всякой вычурности, среди какого-то многочисленного собрания. Бертеги изучил другие лица, ища в них сходство с женщиной, но не нашел. Так или иначе, он пристально разглядывал только ее и понял, что эта женщина, хотя и не была по-настоящему красива (лицо ее было костистым и почти прямоугольным по форме), обладала неким магнетизмом, которым, судя по всему, часто пользовалась в жизни.

Чуть поодаль от остальных стояла фотография мужчины: сумрачный взгляд, темно-серые глаза. Мальчик в панамке стал взрослым. Фотография была явно сделана профессионалом. Бертеги смотрел на нее со смутным ощущением дежавю. Где он мог раньше видеть сына Одиль Ле Гаррек? Может быть, в ходе какого-то другого расследования?

На этом история заканчивалась. Однако в ней не хватало множества глав: куда делся муж, который был лишь на одной — свадебной — фотографии? Почему двухлетний сын, мальчик сразу превращался в тридцатилетнего мужчину?

— Вы его знаете? — произнес Клеман у него за спиной.

Бертеги вздрогнул — он, как обычно, полностью погрузился в размышления, не замечая, что происходит вокруг.

— Я… никак не могу понять, — ответил он.

— По-моему, он писатель. Пишет романы. Николя Ле Гаррек.

* * *

Мадлен Рабатэ на вид было около пятидесяти лет. Лицо ее казалось выдубленным, руки огрубели от постоянной физической работы. Волосы, закрученные в узел, поседели. Форменная одежда горничной — нечто вроде платья-фартука (или наоборот) — была серой, словно подобранная под цвет волос.

Она обнаружила запертую дверь в спальню хозяйки меньше часа назад и все еще пребывала в состоянии шока. Сидя в старом плетеном кресле, она мяла в руках носовой платок и бессвязно рассказывала:

— Я поступила к ней сразу после того, как ее сын уехал… Я занималась не только уборкой — еще и делала покупки, потому что она терпеть не могла ходить по магазинам… И еще развлекала ее разговорами, потому что она была совсем одинокой… Я приходила три раза в неделю, потому что она хоть и жила одна, но хотела, чтобы дом был чистым, — даже те комнаты, куда никто никогда не заходил. Двадцать лет, — горничная говорила это уже не в первый раз, — целых двадцать лет, подумать только!

— Вы не заметили ничего странного сегодня утром? — спросил Бертеги, воспользовавшись паузой. — Может быть, входная дверь была открыта?

— Странного?.. — удивленно переспросила женщина. — Нет, ничего такого… Я пришла очень рано, как всегда. Иногда мне было удобнее приходить еще раньше, тогда я предупреждала ее заранее. Но когда я позвонила вчера вечером, было занято…

Последние слова она произнесла ослабевшим голосом и вслед за этим прижала носовой платок ко рту. Очевидно, подумал Бертеги, она хоть секунду, но видела труп — когда пожарные взломали дверь. Она видела глаза покойной хозяйки, выражение ужаса на ее лице. И телефонную трубку в ее руке…

Словно подтверждая его мысли, горничная снова заговорила:

— Должно быть, у нее был сердечный приступ, и она хотела вызвать «скорую»…

— Сердечный приступ? — переспросил Бертеги.

— Да… то есть… я не знаю. У нее уже был приступ в прошлом году. Я подумала, что мог быть новый… или нет?

Она устремила на полицейского взгляд, полный надежды.

— Да, конечно, — кивнул он, — сердечный приступ — это вполне вероятно. Вы знаете кого-нибудь, у кого был дубликат ключа?

— Ключа?.. Ах, да… Нет, не знаю… Хотя, дайте-ка подумать… Может быть, у Сюзи, ее подруги. Да, наверняка у Сюзи. О других я не знаю.

Бертеги несколько мгновений пристально смотрел на горничную, и она густо покраснела.

— И у меня, конечно же, но…

Слова замерли у нее на губах. Она смотрела на Бертеги с таким видом, словно спрашивала: «Вы не верите, что она была одна? Вы не верите в несчастный случай?»

Шорох шагов по гравию, донесшийся снаружи, уведомил о прибытии судмедэксперта. Клеман отправился его встречать.

Оставшись наедине с Бертеги, Мадлен Рабатэ снова с тревогой на него взглянула.

— Вы знаете кого-нибудь, кого нужно уведомить о ее смерти? — спросил он. — Кого-нибудь из родственников?.. Мужа? — добавил он, кивнув на фотографии.

Тон комиссара, казалось, слегка ее ободрил.

— Она вдова. (Горничная нахмурилась.) То есть была вдовой…

— Может быть, ее сын?..

Горничная отвела глаза.

— Сын… он ее никогда не навещал. Хотя живет в Париже, оттуда ехать меньше двух часов на экспрессе, но… Я даже не знаю, перезванивались ли они. Она никогда о нем не говорила.

Немного помедлив, Мадлен Рабатэ добавила:

— Он — знаменитость.

Словно эхо этих слов, сверху донеслись звуки шагов Клемана и судмедэксперта, вошедших в спальню.

— Знаменитость? — удивленно повторил Бертеги, вспоминая мужчину с темно-серыми глазами, чье лицо увидел на фотографии.

— Да, он писатель, — ответила горничная. — Его книги здесь есть, — добавила она. — Если хотите, я вам их покажу, они стоят в гостиной.

— Следую за вами.

Горничная поднялась и, неловко ступая семенящей и одновременно тяжелой походкой в своем бесформенном платье, провела Бертеги в комнату, похожую на все остальные комнаты этого дома, с такой же, как и везде, обстановкой, состоящей из разнородных предметов мебели, безделушек и диванных подушечек, видимо, собиравшихся от случая к случаю в течение всей жизни.