Скитания Ворона - Дмитрий Вересов

— Ты веришь в грех?

— Я верю в то, что каждый из нас обязан выдержать экзамен, именуемый жизнью.

— Иначе?..

— Иначе оставят на второй год…

А за окном проносились польские деревеньки, и на горбатых проселках лежала чистая иностранная грязь…

— Возьми мои часы, я хочу, чтобы с тобой всегда была частица меня, они покажут время нашей встречи и будут тебя охранять, как оберег.

— Я запомню — О-Берег, как берег тебя, ты же моя река.

— Ну, берег так берег, если тебе так больше нравится.

— А, я придумала, я подарю тебе свой рисунок или давай, ты выберешь сам.

Лиз достала папку и положила Нилу на колени.

— Ты смотри, а я буду рассказывать. Вот, это я в Павловске, когда на этюдах была с ребятами, а это наброски, а это я рисовала еще в прошлом году в Москве, ну, помнишь, я тебе рассказывала. Меня папины друзья водили на ипподром, лошадей очень трудно рисовать, поэтому меня и тянет, хотя пока еще не очень получается.

Сдерживая дрожь, Нил вгляделся в лицо наездницы. Рисунок был очень точен.

— Кто это на лошади, Лиз?

— А. Это та самая Таня Захаржевская, которая меня и уговорила учиться в России. Знаешь, она замечательная, очень современная, многому меня научила. Мы с ней подружились. Она тоже, как ты, филолог.

Нил не сразу пришел в себя, еще полистав рисунки для отвода глаз, отложил Танин конный портрет в сторону и, притянув к себе Лиз, начал целовать ее лицо, глаза и губы, не давая Лиз увидеть его собственные глаза. Прошлое подошло опять очень близко, так же близко, как приближающийся с каждой минутой ненавистный Кельн, где Лиз уже не будет с ним.

— Подожди, я подпишу.

Лиз размашисто поставила свой автограф. Поезд остановился неожиданно для них обоих. На Нила напало несвойственное ему отчаяние, он так сильно сжал Лиз, что она вскрикнула.

— Приехали, пора, Нил! — Но он снова и снова покрывал поцелуями любимое лицо. Голос проводника, как приговор, прозвучал под дверью. Нил открыл купе…

Он протянул руки и как ребенка поставил Лиз на платформу. Успев в сотый раз прошептать в волосы:

— Люблю…

Казалось, что Лиз никак не может разглядеть встречающего, а он появился словно из-под земли.

— Бет, привет! Как доехала?

Лиз кинулась на шею невысокому, элегантному мужчине.

— Ой, па!

Обнимая дочь, мужчина смерил Нила внимательным взглядом, чужим и колючим. Нил похолодел: такой взгляд никак не мог принадлежать английскому лорду, потомственному дипломату, — так говорила про него Лиз — вообще цивилизованному европейцу. Это был взгляд Чингисхана, императора победоносной орды, прикидывающего, что делать с очередным завоеванным городом.

Интерес, просквозивший было в совершенно монгольских, с тяжелыми веками, глазах Лизиного отца, мгновенно погас.

— Познакомься, это Нил, он вылечил мне ногу, мы подружились!

— Нил Баренцев.

Нил сухо поклонился, не рискуя первым протягивать руку — еще неизвестно, снизойдет ли этот повелитель жизни до рукопожатия.

— Морвен, — с чуть заметным кивком отозвался англичанин. — Вы едете дальше?

— Да, я во Францию…

— Счастливо, — не скрывая равнодушия, ответил отец и поднял сумку Лиз. — Бет, догоняй, машина на стоянке.

Не прощаясь, он двинулся по перрону. Нил обнял свою Лиз, которая, силой неведомой черной магии, на глазах превращалась в чужую незнакомую Бет и, еще оставаясь рядом, уходила из его жизни. Но в это же мгновение жизнь его обрела, наконец, смысл и цель — искать ее, искать свою утраченную Лиз, вечно, всегда… Лицо было соленым от слез, но слов уже не было.

— Бет! Поторопись!

Лиз отстранилась и пошла прочь.

— Je t'aime, ma fleuve!<Я люблю тебя, моя река! (франц.)> — донеслось из толпы, но он уже не видел ее.

Оглушенный утратой, он стоял на вмиг опустевшем перроне.

«Индустриальный пейзаж, — отчего-то прокатилось в мозгу. — Стерильный настолько, что не годится и слово „натюрморт“. Антиприродная натура…»

Не разбирая дороги, Нил кинулся вслед за Лиз. Эскалатор вынес его на громадную, бетонную, нечеловечески пустую площадь.

— Это ад! — дико озираясь, пролепетал Нил. Ледяной ветер швырнул ему под ноги смятую газету, поволок дальше, оторвал от земли. Нил автоматически проводил газету глазами — и взгляд его уперся в готическую громаду Кельнского собора.

Нил резко вздернул голову.

— Я тебя ненавижу! — хрипло прокричал он в пустое небо.

В купе он вполз полураздавленным муравьем. Закрыл дверь. Шарф так и остался лежать на подушке, это он бессовестно хранил знакомый запах. И еще было что-то, что будто бы освещало купе, оно краснело на столике, улыбаясь ее губами… Мерным движением, без дрожи, Нил достал водку, налил в стакан с подстаканником, на котором были выбиты Кремль и звезда. Выпил и, не сводя взгляда с башенок Кремля, закурил. Сразу все вернулось в памяти. Нил вынул стакан и, бросив на пол ненавистную железяку, с невероятной силой и ненавистью стал топтать железный Кремль, пока в дверь не постучали.

— Ты, чего это разбушевался? — Фиолетовый просунул голову и строго оглядел купе.

— Батя, зайди, поговорить надо.

— Ну, чего надо-то? Оттянулся вроде уже.

Нил не обиделся. Мгновенно извлеченная из сумки непочатая бутылка «столичной» произвела нужное впечатление.

— Как бы мне дальше без попутчиков ехать? Сделаешь?

— Ладно, только курево прибавь, дорого тут все, да и валюты нет.

Нил протянул пачку, и она вместе с бутылкой мгновенно исчезла в карманах форменных брюк.

Как-то обреченно Нил допил остатки и, упав лицом в Лизин шарф, заплакал, но никто уже не мог видеть слабого Нила Баренцева. Поезд медленно потянулся дальше на Запад по горизонтали.