Конго Реквием - Жан-Кристоф Гранже

ФИЛИПП УСЕНО 1960–2006

ХУГО УСЕНО 1995–2006

НОА УСЕНО 1998–2006

Одна фамилия, один год смерти: семейная трагедия. Несчастный случай? Преступление? Коллективное самоубийство? Какая связь между Филиппом Усено и Эриком Кацем? Несет ли психоаналитик ответственность за эту гекатомбу? Был ли Усено пациентом, всю глубину отчаяния которого врач не смог оценить? А она сама – могла ли она быть связанной с этой трагедией?

Внезапно у нее мелькнула другая мысль, скорее странная: а вдруг двое мужчин были любовниками? И сразу в ее голове сложилась канва происшествия: Филипп спал с Эриком, жена Филиппа обнаружила измену и убила всех. Нет, это терапевт спал с женой, а муж принес свое потомство в жертву мести. Или же… Уймись, Гаэль, у тебя перегрев.

Она сфотографировала доску мобильником, удостоверилась, что кованая дверь заперта, а потом удалилась, как мышка. Засунув руки поглубже в карманы, она поклялась, что больше не будет ничего себе воображать, пока не услышит Одри по телефону.

48

Второй день на Луалабе.

Ничего нового. Эрван уже понял, что это путешествие превратится в бесконечную череду однотипных часов, пейзажей и ощущений. Бóльшую часть времени – низкорослые джунгли, флуоресцирующая зелень, текущая к горизонту. Иногда – лес, деревья с высокими стволами, переплетением лиан и глубоко уходящими корнями. Потом снова равнины, изнемогающие от жара, иногда перерезанные пустынной тропой.

Приближаясь к берегу, они неизменно попадали в перенасыщенную влагой растительность, словно скрепленную в илистой воде нитками из коры. Мертвые деревья, кишащие насекомыми, крокодилы, более неподвижные, чем поваленные стволы, гниющие пироги… Кое-где появлялись брошенные хижины – они казались слепленными из глины и веток, как птичьи гнезда. Или их обитателей изгнали из этого мира, или род угас сам собой. Сейчас они двигались по пустому континенту. Нечто вроде месива, вымоченного в травах и грязи. Ад одиночества и безразличия, без начала и конца, без предела и границ.

Когда на него накатывал настоящий мандраж, Эрван сосредоточивался на пассажирах. Он уже вычислил неизменные этапы жизни на борту. Утром, при пробуждении, начиналось броуновское движение и всеобщая суета, подчиняющаяся, однако, глубинному порядку: у каждого было свое место, никто никогда не падал за борт. Остальную часть дня все прокаливались, как шкварки на сковородке. С полузакрытыми глазами путешественники валялись, не имея сил даже защититься от слепящего пекла. Ближе к вечеру жизнь возвращалась, и всеобщее веселье длилось до наступления ночи, когда все затихали из страха привлечь милицию или, того хуже, духов.

Восемь утра: время пункта первого. Эрван решился и пошел к капитану. Прокаленное солнцем лицо, фосфоресцирующие глаза, морщины и бесчисленные шрамы. Ни тутси, ни хуту, ни луба, и ни одного слова. Он стоял на вершине, в рулевой рубке, в окружении речных карт XIX века, бортового журнала и своих фетишей. Из этой клетки он вылезал исключительно для того, чтобы сплюнуть за борт слюной, черной, как сливы. Эрван расстался с несколькими банкнотами, но в обмен получил только туманное обещание: капитан сделает, что сможет, чтобы причалить в Лонтано, но при малейшем неблагоприятном признаке пройдет мимо, сразу к следующей остановке.

На данный момент в серо-розовом воздухе Эрван просматривал свои заметки – плод ночных размышлений, – но никак не мог сосредоточиться. С самого рассвета его мысли неотвязно возвращались к другой теме: к Софии. Никаких известий от нее после отъезда. По правде говоря, не обязательно было отправляться на другой край света, чтобы столкнуться с ее молчанием: весь последний месяц они вообще не общались. Он поклялся, что по возвращении позвонит ей. Сказав это себе, Эрван с ужасом понял, что решение подсознательно опиралось на другое внутреннее убеждение: он по-настоящему не верил в свое возвращение…

Громкий скрежет вырвал его из размышлений.

Капитан свернул в приток реки, наверняка чтобы избежать препятствия или стремнины. Теперь они скользили по туннелю из ветвей и лиан. Свет стал совершенно безумным, как в калейдоскопе, словно солнце разбилось на тысячи крохотных частиц, высверкивающих сквозь верхушки деревьев. Ветки цеплялись за борта барж, мели по палубе, задевая людей и животных своими когтями. Несколько коз упали за борт, тут же пропав в иле цвета какао. Ни у кого не было времени ни вскрикнуть, ни пожаловаться. «Вентимилья» уже вытолкнула свои баржи под ослепительный утренний свет. Все опять расселись по местам, готовясь к безнадежному сражению с наступающим днем: черная плоть против белого солнца.