Как закалялась жесть - Александр Щеголев

Тремя энергичными махами разгоняю «струну» до максимальной скорости и только тогда бью. В полную силу, на уничтожение, — иначе бесполезно. Против пистолета — какой гуманизм?

Попадаю!

Хлыстовый удар в лоб — мой коронный. Пробивает лобную кость, если вложить душу. Скорость грузика на конце «струны» сумасшедшая, так что одного раза достаточно… Характерный хруст — награда за точность. Голова горе-вояки словно подпрыгивает, а сам он валится, оседает на пороге выхода из холла. Увы, он успел снять свой шпалер с предохранителя, даже дослать патрон успел, и теперь его палец непроизвольно жмет на спуск… БАЦ! БАЦ! БАЦ!.. Пули пролетают надо мной — в опасной близости.

Он в меня стрелял!

В меня!

За что?

Два прыжка, и я рядом. Эта скотина еще жива — вот так подарок! Если до сих пор я вольно или невольно щадил палачей, делая скидку на их молодость, то сейчас… сейчас… как же я вас ненавижу…

Темное бешенство отключает разум.

* * *

…Последнее, что вспомнил Руслан, прежде чем мир заволокло красным, были почему-то слова Эвглены Теодоровны, прозвучавшие давеча в машине. Нам с тобой рано еще на тот свет, сказала ему хозяйка, прося не отвлекаться от дороги.

Рано, подумал он. Рано. Рано…

* * *

…Кладу руку ему на шею. Гортань мелко трепыхается, острый кадык упирается в ладонь. Сжимаю пальцы — большой с указательным. Ногти рвут кожу, мелкие хрящи, сосуды. Когда пальцы соединяются, я вырываю это дело на хрен. В кулаке — кровавая мякоть…

И только тогда я прихожу в себя.

Гнев сменяется отвращением. Что я натворил? Боже, что я натворил… Меня трясет.

Тело врага агонизирует.

Ты стреляешь в инвалидов, герой? — думаю я. Знай, что инвалидам есть чем ответить.

Для рефлексий — не время и не место. Вытираю руку о его пиджачок. Подбираю «струну», эту лучшую из своих подруг; подбираю также пистолет (стандартный «ИЖ-71»), затем, со стволом наизготовку, вползаю в прихожую.

Ну, есть тут кто еще?

Никого. Выход из дома сияет, как дверь в рай: это на улице горят фонари. Сзади кто-то топает, шумно бежит по холлу; нет, не успеете, малыши, не остановите меня… Оборачиваюсь.

Балакирев! Правая рука изувечена, а в левой — стальная кастрюля, которую они называют контейнером… И что-то происходит. Что-то с грохотом взрывается — вспыхивает ярче тысячи солнц…

Ага!

Это просто я успеваю выстрелить.

Я успеваю.

Успеваю…

Мерзкая тварь, так похожая на человека, валится передо мной на колени, держась за живот, но я не смотрю, не смакую это зрелище, я уже развернулся, я отбросил ненужный более пистолет и взялся за дверную ручку.

Дергаю стеклянную дверь на себя…

* * *

Реальность расфокусирована. Вечерняя Москва плывет, уходит из-под ног. Единственное, за что цепляется мой взгляд — большой черный автомобиль, припаркованный к особняку.

Еще одно препятствие? Последний редут, который нужно взять?

Передняя дверца машины раскрывается, едва я появляюсь на крыльце. Из салона высовывается… Неживой Виктор Антонович. Широко улыбается и приглашающе машет мне: сюда давай, приятель, без церемоний!

Подает руку, чтобы я мог забраться на сиденье… Неужели ждал? Неужели предвидел, что именно сегодня и именно сейчас я вырвусь на волю?

Неважно.

Я — внутри. Неживой располагается на месте водителя — а на заднем сиденье… Я обмираю. Думал, ничто меня уже не сможет потрясти или, тем паче, удивить… Сзади, в полумраке, сидит мой брат.

Неживой кивает на него и заговорщически подмигивает: да-да, мол, это он — собственной персоной.

Как?! Какими силами моего боцмана принесло сюда аж из Роттердама?!

— Самолетом, — объясняет Неживой. — Я послал ему на сухогруз радиограмму. О том, что ты нашелся.

Брат смотрит на меня и плачет, не скрываясь. Я — тоже. Оба плачем и молчим. О чем тут говорить — вдобавок, при посторонних?

— Я ему все рассказал, — добавляет Виктор Антонович.

— Все? — спрашиваю я.

— Все.

— И про то, что меня пустили на корм для собак?

— Абсолютно точно.

— Не могу поверить, что это правда.

Неживой усмехается.

— А ты думал, происходит что-то запредельное? Дикие ритуалы, жертвоприношения, тайные капища? Коптящие факелы и багрово-красные лица? Это — кино. В жизни все проще. Самое ужасное, что есть в мире, оно очень буднично и обыденно, и совсем не так красиво, как вам бы, людям, хотелось. И творится оно при солнечном свете. Любой желающий может посмотреть и поучаствовать.

— А смысл? — не сдаюсь я. — В чем смысл?

— Ты как дитя, Саврасов. Твой брат, например, сразу понял… Что отличает боссов от простых смертных?

— Каких конкретно боссов? От политики, от бизнеса?

— Боссов — как существ. Как подвид.

— Ну… Любовь к деньгам, жажда власти…

— Сверхразвитое жизнелюбие. Все остальное — производные. Они любят свою жизнь. Они хотят ее длить и длить, а также захватывать в свою долгую жизнь тех, без кого им скучно. Не друзей и не возлюбленных, которых у них нет и быть не может. «Друзей». В кавычках. Тех, кто создает им иллюзию близости и душевного тепла. И эта их любовь — любовь к жизни, — поистине ужасна.

— Друзья в кавычках, любовь в кавычках… — Я то ли смеюсь, то ли все еще плачу. — Куски людей, господин полковник, свеженарезанные такие кусочки, они тут не в кавычки заключают, а во вполне практичные кастрюли!

— Дело не в том, господин Саврасов, что некоторые граждане помимо своей воли оказались звеном совершенно новой пищевой цепочки. Это, в конце концов, частность. Просто чья-то любовь к жизни всегда оплачивается чужими смертями. Всегда. «Великий Закон Равновесия», — назвал бы это обстоятельство какой-нибудь модный беллетрист, провозгласивший относительность добра и зла и выжимающий из этого немудреного тезиса хорошие «бабки»…

Странно как-то Неживой разговаривает. Недобрые ухмылки — его, а слова — будто золотом в воздухе пропечатаны. Хотя, за две предыдущие наши встречи он не показал себя таким уж оратором… Имеет ли это значение? Никакого!

— Тоже мне, великий закон, — ворчу я. — Можно сказать и короче — свинство.

— Пусть свинство. Главное, что великое… Знаете что, господа? Беседовать с вами очень мило, да и вам друг с другом о многом нужно поговорить, но не пора ли отсюда двигать?

Он трогает машину с места…

67.

Дальнейшее — как в сказке.