Изолятор - Джошуа Спэньол

Позвольте немного объяснить, в чем дело: по сравнению с медицинской наукой Уолл-стрит или Голливуд – места для абсолютных слабаков. Если вас манит настоящий прессинг, равно как и все богатства разума и мира, а также зависть коллег, то попробуйте поработать в какой-нибудь мощной лаборатории под началом яркого и энергичного научного руководителя. При всем моем уважении к Дженне Натансон, она занимается всего лишь нейрохирургией. А то, о чем я говорю, будет покруче нейрохирургии. Нейрохирургия – всего лишь механика; неврология же, биология рака и молекулярная биология – это для гениев. Да и что касается денег, революция в сфере биотехнологии позаботилась о том, чтобы главные действующие лица ели не только досыта, но и вкусно.

Позвольте мне также объяснить собственную вину: я вовсе не начал научную деятельность с подтасовки фактов. Мои первые результаты оказались многообещающими. Причем настолько, что профессор Юрген готов был положить к моим ногам весь мир. Я чувствовал себя золотым мальчиком и купался в волнах его любви и восхищения. А вот когда выводы слегка накренились, когда результаты начали утверждать совсем не то, что они должны были утверждать, здесь уже мне пришлось немного подтасовать цифры. Я и подтасовал. Я был прав и знал, что прав. Просто мне никак не удавалось заставить упрямые цифры выстроиться в нужном порядке. Это выглядело именно так: мой путь к славе и почестям оказался под угрозой каких-то глупых цифр. Так вот, я тасовал и тасовал. И в результате дотасовался до того, что пути обратно уже не было: я увяз слишком глубоко.

Примерно за неделю до того самого дня, когда мне предстояло сдать статьи, Юрген вызвал меня в кабинет. За месяц до этого он участвовал в научной конференции, а вернувшись, резко ко мне охладел. Изменение в настроении я списал на непоследовательную арийскую натуру босса. Как бы там ни было, в тот момент я как раз погрузился в описание методики опытов и попросил его немного подождать.

– Немедленно, Натаниель! – с неисправимым немецким акцентом рявкнул он.

Я сразу понял: что-то произошло. И направился в кабинет – благо до него от моего места в лаборатории было всего-то десять шагов.

Юрген втиснул свой длинный тевтонский остов в рамки стола и откинулся на спинку кресла стоимостью в семьсот долларов.

– Закрой поплотнее дверь.

Я послушался.

– Что происходит?

Я почувствовал, что начинаю краснеть. Попытался совладать с собой, но не смог.

– Что вы имеете в виду?

Он сплел пальцы и, наклонившись к столу, пристально на меня взглянул. Отчеканивая каждое слово, повторил вопрос:

– Что происходит с твоей работой?

Я моментально покрылся потом.

– Все в порядке. Просто…

– Но ты краснеешь.

– Знаю.

– И потеешь.

Да уж, хороший ученый никогда и ничего не упускает из виду.

– Знаю.

Он откашлялся.

– На конференции я встретил Дона Эплгейта.

Профессор Эплгейт работал в университете Чикаго, причем занимался той же проблематикой, что и я.

– Мы заговорили о результатах исследования, и он выразил удивление о полученных нами результатах.

Я молчал. Юрген же продолжал свой монолог:

– Профессор Эплгейт был крайне удивлен. Настолько удивлен, что рассказал об этом другим участникам конференции, и они тоже крайне удивились.

Вот так, вместо того чтобы оказаться распятым за подтасовку данных, я понес наказание зато, что мой научный руководитель оказался в неловком положении. Разумеется, Юрген никогда бы в этом не признался.

– После конференции я получил возможность узнать, что именно говорят коллеги. Судя по всему, наша работа вызывает большие сомнения. Так что, скорее всего, после публикации работы обязательно найдутся желающие проверить наши эксперименты.

Но я уже знал, как, собственно, и сам Юрген, что работа не будет напечатана. Лицо мое уже горело.

– Несколько последних недель я провел над твоими данными. Много времени, Натаниель. И честно говоря, не совсем понимаю, как именно ты их получил.

– Я же вам все объяснял. И всю методику тоже. Вы всегда можете посмотреть мою лабораторную тетрадь…

– Смотрел. И увидел, что некоторые цифры ты вымарал.

Лабораторные тетради для ученого – словно след из хлебных крошек. Они отражают все на свете; во всяком случае, так должно быть. Вы никогда ничего не стираете и не замазываете. Если надо, то просто зачеркиваете. Я это прекрасно знаю, но здесь действительно промахнулся. С таким же успехом можно застрелить человека и бросить тут же, рядом, пистолет, даже не стерев с него отпечатков пальцев.

– Я…

– Молчи. – Он имел привычку постоянно откашливаться. Это был нервный тик. И сейчас опять он это сделал. – В прошлом месяце я поручил Карен провести некоторые опыты…

– В прошлом месяце? То есть, ни слова не сказав мне, за моей спиной, вы стали меня проверять? Вы мне не доверяете?

– Да. Теперь не доверяю. Но сейчас хочу, чтобы ты успокоился. И еще хочу, чтобы ты сказал, что я не прав, что ошибаюсь. Если, конечно, я действительно ошибаюсь. – Снова легкое покашливание. – Карен провела опыты и не получила твоих результатов. Повторила и все-таки опять не получила.

Я молчал. Стоял посреди его кабинета и пылал.

– Итак, я задаю тебе вопрос, Натаниель: ты сфабриковал свои данные?

В голове моей мгновенно пронеслись возможные варианты. С самого начала я сознавал, что такая возможность существует, но, по мере того, как утекали месяцы и годы, она казалась все более и более невероятной.

Наконец я медленно заговорил:

– Возможно, я округлил некоторые числа…

– Черт подери! – взорвался он. Рука сама собой потянулась к голове. – Слава Богу, что я это поймал! Не может быть! Я все-таки не могу поверить!

– Я могу все объяснить.

– Объяснить? Что конкретно? Что ты можешь объяснить?

– Мне просто нужно время. Я прав, Марк. Я снова проведу все опыты и…

– Ты не будешь этого делать. Не сейчас… Тебе нельзя этого делать!

– Но я…

– Убирайся отсюда. Уходи через эту дверь и не заходи в лабораторию. Я передам с кем-нибудь твои вещи. С тобой свяжутся сотрудники академического отдела.

В тот же день, немного позже, сотрудники академического отдела действительно со мной связались. Состоялось слушание моего дела, и в результате меня попросили покинуть программу подготовки степени доктора философии. Через год, после проверки, они позволят мне закончить обучение для получения диплома врача, причем с запрещением заниматься научной деятельностью в университете, будь то в области базовых или клинических исследований. Я согласился со всеми требованиями. Согласился даже встретиться с сотрудниками лаборатории Юргена и ввести их в курс дела своей работы за два последних года.