Ловушка для Крика - Саша Хеллмейстер

Как нарочно, мы слишком быстро доехали до больницы. Я вышла из такси, едва не поскользнулась на тонкой корочке льда, стянувшей асфальт, и негромко шикнула:

– Вот дьявол! – и буркнула вдобавок: – Давай, Лесли, надень вот эти туфельки, всё равно ты поедешь на машине! Да пошло оно всё, если ещё раз куплюсь на эту хрень…

Я отлипла от двери «Форда» и посеменила ко входу в больницу через аллею. Идти было прилично. Днём здесь прогуливались пациенты, спешили в приёмное отделение медсёстры и доктора, приходили посетители. Сейчас аллея была пуста, только фонари освещали её достаточно ярко, чтобы можно было видеть каждый тенистый уголок. Я бросила взгляд вбок и заметила, что кто-то, сгорбившись, сидел на расположенном рядом с беседкой постаменте с мраморным шаром.

Этот силуэт был мне очень знаком.

По спине и рукам пробежали мурашки. Мне стало значительно холоднее. Чтобы успокоиться, я сделала несколько глубоких вдохов, и от морозного воздуха заболели лёгкие. Я не сделала больше ни шагу и крепко задумалась.

Кажется, Вик даже не смотрел на меня. Прикрыв лицо ладонями, согнулся и сжался, как человек, овеваемый ледяным ветром и попавший в бурю. Учитывая то, зачем он сюда приехал, так оно и было.

Я хотела пройти мимо, а ещё лучше – развернуться и уехать оттуда. Но не могла забыть стоящего на коленях Крика. Тогда он держал руки вдоль моих бёдер и с тёмным обожанием смотрел в лицо снизу вверх, задрав подбородок.

И я не могла не думать о том, как хорошо нам было вместе, когда он был просто Виктором Крейном. И вычеркнуть из памяти его глаза, улыбку, волосы, запах, прикосновения, и смех, и слова – их не могла забыть тоже. Помнила, как держала его голову на коленях, когда мы были счастливы на пляже и смотрели, как веселятся наши друзья. Помнила, как целовала его в больнице, когда он лежал под капельницей. До боли в груди мне хотелось, чтобы тот момент безграничного счастья обратился в закольцованную вечность. Пусть время остановится. Пусть я никогда не узнала бы личность убийцы под маской!

Лучше проживать постоянно один миг, но самый счастливый, чем всю жизнь, но бесконечно печальную.

Я переступила с ноги на ногу. Лёд снова тихо-тихо хрустнул под моими туфельками, но Вик хорошо это расслышал. Он резко отнял от лица руки и посмотрел на меня. В его глазах было очень много боли. Лицом он казался темнее и старше обычного. Поперёк лба прорезалась глубокая морщина.

Вик ничего мне не сказал. Только склонил голову чуть вбок, и в этом движении хищной птицы я узнала Крика… Вакхтерона.

– Почему ты здесь? – громко спросила я, обняв себя за талию и пряча холодные руки в широких рукавах куртки, отделанной белой овчиной.

Вик растворился в тени беседки в своей чёрной водолазке, чёрной куртке и такой же шапке. Абсолютно незаметный. Ничем не примечательный. Самый обычный человек из числа всех самых обычных людей. Мимо него можно пройти и даже не взглянуть. Что в нём такого особенного? Разве рост и стать, но он часто опускает плечи и прячется под форменной одеждой или недорогими старыми толстовками. На таких, как он, никто никогда не смотрит. Таких, как он, никто никогда не любит. Но я жадно смотрела в его смуглое усталое лицо. Изучала взглядом каждую черту. Несладко ему пришлось. Он осунулся, под запавшими глазами залегли тени, в них больше не было живого блеска. Только затравленное, остекленелое выражение всеми покинутого, растерянного, загнанного в угол человека.

– А ты п-почему?

И я стянула куртку на груди, болезненно прикрыв веки. Он снова заикается.

Почему я волнуюсь за него? Зачем продолжаю это делать? Дура, сама ищу себе проблемы! Забывать нельзя: он охотник, я – его жертва. Мне бы уйти от него, поторопиться к Аделаиде, раз приехала к ней. Столько времени Виктор Крейн преследовал меня, лгал и обманывал. Он меня пугал. Он меня влёк. Возможно, что добряком он только притворялся: настоящий Вик – это одержимый, озлобленный убийца, который стал вершителем чужих судеб.

Но мы оба знали, зачем здесь находимся. Я подошла чуть ближе, поджала губы:

– Нет, ты не понял. Я спросила, почему ты именно здесь, – и кивнула на постамент, – а не с Аделаидой.

У Вика было лицо как тот мрамор, у которого он сидел. Абсолютно непроницаемые черты, лишённые всякого движения и улыбки, теперь казались мне даже некрасивыми и слишком резкими, но определённо притягательными.

– Я не м-могу туда зайти, – сказал он. – Не могу, и всё.

Мне стало больно. Боль та была похожа на иглу, загнанную под ногти: медленная, мучительная пытка. Дрогнув, как от толчка, я зажмурилась и тут же открыла глаза, со вскипающими у ресниц слезами посмотрела на Вика. Он выглядел таким отчаявшимся.

Когда-то я точно так же стояла у больницы отца, не в состоянии сделать даже шаг. Мама с Хэлен ушли по дорожке к самым дверям и исчезли за ними, оставив меня снаружи. Их горе было слишком велико, и в нём они поддерживали друг друга. А я струсила. Так и не зашла проститься с отцом.

И вот теперь я смотрела на самого смелого и жестокого человека, какого знала в принципе, а от слёз мир вокруг горел. Виктор Крейн, убийца из Скарборо, мужчина, который будет гореть в аду из-за мести за Адсилу, боялся идти к ней, единственному близкому человеку, который прямо сейчас умирал. Он – тот, кто столько раз убивал, кто видел кровь и смерть, на чьей совести были чужие отнятые жизни, спасовал.

Так, может быть, я не так виновата и ничтожна перед отцом? Я имела право испытывать весь ужас и нежелание видеть его боль? Я могла не пойти к нему, умирающему, в палату и не ощущать долгие годы снедающей вины? А могла оказаться рядом, если бы кто-то просто помог перешагнуть себя.

Я медленно подошла к Вику и присела рядом с ним. Он едва заметно вздрогнул, но не отодвинулся. Я коснулась своим плечом – его. Это было наше первое прикосновение за целый месяц.

Стояла такая тишина, что ночь казалась противоестественно замершей. Будто бы природа готовилась к чему-то. Выжидала.

Я осторожно протянула