Сущность - Арно Штробель

— Нам нужно выяснить, кто эти девочки, — прервал мои мысли Менкхофф. — В остальных комнатах я ничего не нашёл, что бы…

Он осёкся. Когда я оторвал взгляд от детского лица, то увидел, что он уставился на что-то под обеденным столом. Там лежала бумажная полоска с каким-то изображением. Что именно на ней было, я со своего места разглядеть не мог.

Менкхофф поднял полоску с пола и вгляделся в неё. Почти в тот же миг он застонал и рухнул на стул, стоявший прямо рядом.

— Бернд, что такое?

Он прикрыл глаза свободной ладонью, а другой рукой протянул мне полоску. Ещё до того, как я её взял, я увидел, что это обрезок фотографии — кто-то вырезал из неё бо́льшую часть. На оставшемся фрагменте была видна женщина: не целиком — лишь часть лица и верхняя часть тела. Но этого хватало, чтобы узнать её.

Это была, без всякого сомнения, фрау Крист. У линии среза виднелась рыжевато-каштановая прядь, которая ей не принадлежала.

— Что… — начал я, но дальше не смог, потому что осознание того, что должен означать этот обрывок в моей руке, лишило меня дара речи.

Я сел рядом с Менкхоффом за стол.

— Она, должно быть, где-то сфотографировала их вместе, — произнёс он пугающе тонким голосом. — Может, когда фрау Крист забирала Луизу из детского сада. Она… она вырезала ту часть, где была Луиза.

— Но зачем?

Менкхофф не ответил, да это было и не нужно.

Я повернул голову и медленно обвёл взглядом галерею детских фотографий в рамках. Ледяная дрожь пробежала по спине.

— Думаешь, она взяла снимок с собой? — спросил я, но и на этот вопрос Менкхофф остался мне ответ должен.

Он растёр лицо обеими ладонями и проговорил:

— Боже мой, моя девочка… Она… она забрала мою девочку. А если она тогда действительно… если Лихнер прав, и он тогда был невиновен… Но ведь этого не может быть.

— Подожди, не торопись с выводами, — попытался я его успокоить, хотя и сам был охвачен тревогой.

— Я дерьмовый отец, ты в курсе? — тихо произнёс он, глядя неподвижным взглядом на столешницу перед собой. — Мерзавец. Эгоистичный мерзавец.

— Бернд, ну перестань…

— Знаешь, как часто я вижу Луизу только утром — на минутку, мельком, — потому что вечерами меня обычно ещё нет дома, когда ей пора ложиться? Но это не самое страшное. Знаешь, что я делаю, когда в кои-то веки прихожу достаточно рано? Торчу перед телевизором и требую, чтобы меня оставили в покое, вместо того чтобы уложить дочь и рассказать ей сказку.

Его взгляд переместился на меня.

— Она так меня любит, а я столько раз её отталкивал, Алекс, понимаешь? Я орал на неё, когда она умоляла меня уложить её спать и ещё немного пообниматься. Маленькая девочка нуждалась в отце, а тот был слишком ленив, чтобы оторвать зад от дивана — вот как это выглядит. А когда Тереза говорила мне именно это, у меня находилась тысяча отговорок. Я обвинял её — мол, ей наплевать, какой кошмарный день у меня был. Что она не считается со мной и просто сама не хочет укладывать малышку.

Он упёрся локтями в стол и уткнулся лицом в ладони.

В этот момент я вспомнил, что Мел ещё ничего не знает о похищении Луизы. Пусть она и не слишком близко знала девочку, но мне было известно, как ей нравился весёлый, живой нрав малышки. Рано или поздно придётся позвонить и сказать. Позже, — решил я и сосредоточился на Менкхоффе.

Теперь он говорил в ладони, и я едва мог разобрать слова:

— Она была права, Алекс. В каждом слове. Я дерьмовый отец. Если сейчас с Луизой что-нибудь случится… Я не знаю, что тогда сделаю.

Мне было бесконечно его жаль. Я лихорадочно искал слова, способные хоть немного утешить, но прекрасно понимал, что таких слов не существует. Одно, однако, было ясно: если мы будем сидеть на полу в квартире Николь, у нас не останется ни единого шанса найти Луизу.

Я положил ему руку на плечо и сказал:

— Мы найдём её, Бернд. Пойдём, нас ждёт много дел.

Сначала он никак не отреагировал. Потом кивнул — сперва едва заметно, затем увереннее, стиснув губы.

— Ты прав, — произнёс он и рывком поднялся. — Мы её найдём. Идём, мне нужно ещё раз поговорить с Лихнером.

Менкхофф открыл задние стенки фоторамок и вынул снимки девочек, сложил их аккуратной стопкой и убрал в помятую картонную коробку к остальным.

— У неё вообще есть машина? — спросил он, когда мы покидали квартиру. — Хотя… в том состоянии, в каком она сейчас, вряд ли она может водить. Лихнер что-нибудь об этом говорил?

— Нет, понятия не имею, но мы можем спросить его прямо сейчас.

Спросить мы не смогли: Лихнер не открыл, когда мы в третий раз за этот день стояли перед домом, на втором этаже которого находилась его квартира.

— Чёрт! — вырвалось у Менкхоффа. — Какого дьявола он ушёл из дома? Мог бы сообразить, что мы вернёмся.

— Ну, может, ему нужно было по делам. Не может же он сидеть дома весь день только потому…

— Только потому, что мою маленькую дочь, скорее всего, похитила его чокнутая подружка — ты это хочешь сказать?

Его чокнутая подружка… Кто бы мог подумать, что Менкхофф когда-нибудь заговорит так о Николь Клемент.

— Значит, ты веришь, что это она? — осторожно спросил я, пока мы отходили от подъезда и шли обратно к машине.

Он выждал с ответом, пока мы не сели в автомобиль.

— Николь… на данный момент единственная зацепка, которая у нас есть. Я не могу… не хочу до сих пор это себе представлять, но я сам видел, как сильно она изменилась. Однако Лихнеру я не доверяю ни на грош. Он был подонком и подонком остался.

— Но если Николь действительно сейчас это сделала, разве не может быть, что и тогда Юлиану Кёрприх… Я хочу сказать… Ты по-прежнему уверен, что тогда это был Лихнер?

Менкхофф помедлил лишь несколько секунд, а затем произнёс твёрдым голосом:

— Абсолютно