Дикая весна - Монс Каллентофт

Малин, Малин.

Ты почти бегом пересекаешь площадь. Тебе нужно за что-то зацепиться, не так ли?

Куда ты направляешься, Малин? Куда ты хочешь идти? Ты думаешь, что можешь убежать?

Лучше посвяти себя нам, Малин, – мы, разорванные на куски девочки, похожи на тебя куда больше, чем ты думаешь. И те, другие дети – запертые в комнате без любви, без возможности выбраться наружу.

* * *

Малин останавливается посреди площади.

Наклоняется вперед.

Упирается ладонями в колени, подавляя рвотный рефлекс, ощущает, как сердце гулко бьется изнутри о ребра.

Она задыхается от гнева, ощущает холодный весенний воздух, потом выпрямляется.

Открытые веранды ресторанов до половины заполнены людьми, которые пьют кофе и пиво, греясь на солнышке, – возможно, страх перед очередным взрывом начал отступать.

«Однако я не была бы так уверена, что опасность миновала, – думает Малин. – Проклятый адвокат… И эта женщина. Как ее звали? Нужно поговорить с ней еще».

Малин пытается выбросить из сознания фигуру отца со склоненной головой.

«Туве.

У твоей мамы есть младший брат.

У тебя есть дядя.

Хочешь, встретимся с ним? Давай поедем в самый темный лес и разыщем его?

А с дедушкой мы больше никогда не будем встречаться. Считай, что его нет.

Нет.

Я говорю “нет”!

Так дело не пойдет».

Она понимает, что должна отложить в сторону все, все на свете, и сосредоточиться на расследовании, чтобы не сойти с ума; только вот как, тысяча чертей, это теперь сделать?

«Они ждут моего возвращения в управление, но как я смогу пойти туда? “Гамлет” открыт, барная стойка в такое время пустует, я могла бы сидеть там и пить, уносясь все дальше и дальше от всего этого, сидеть и пить, долго-долго, и никогда не вернуться назад…

Мне срочно нужно что-то придумать.

Даниэль Хёгфельдт.

А что, если он сейчас дома? Отсюда до его квартиры всего три минуты ходьбы, и я могла бы пойти туда, я пойду туда, мне нужно забыться…»

И она идет через площадь, а люди, другие жители Линчёпинга, где-то вокруг нее. Как темные силуэты с горящими как звезды глазами, и ей кажется, что лучи из их глаз заставляют ее ноги подкашиваться, она идет неустойчиво – как никогда раньше.

«Мальчик. Вернее, мужчина – мой младший брат. В своей кровати. Инвалид, прикованный к постели, всеми забытый. Может ли он говорить? У него нет лица, сможет ли он выучить мое имя, сможет ли он понять, что я есть? Знает ли он обо мне?»

Малин бредет, спотыкаясь, по Дроттнинггатан, пытаясь найти опору.

Часы над «Макдоналдс» показывают четверть четвертого.

Она направляется к Линнегатан.

Даниэль живет в доме номер два, Малин вспоминает код домофона, набирает его – и дверь подъезда открывается.

Он живет на третьем этаже четырехэтажного дома – она задыхается, когда нажимает кнопку звонка, взбежав без остановки на третий этаж. По запаху моющего средства она понимает, что кто-то только что вымыл всю лестницу, словно готовясь к ее приходу.

Что-то доносится до нее из-за двери.

Голоса.

Голос Даниэля.

Она чувствует, как вся ее страсть, вся тоска по ясности собирается в паху, становится единственным стремлением – упасть в его объятия; и она снова звонит, хочет, чтобы он поскорее открыл, чтобы она могла втащить его в спальню. И тут она слышит звук снимаемой цепочки, и он открывает дверь.

Голый. В руке голубая рубашка, которой он прикрывается ниже пояса.

– Малин, – произносит он. – Что ты тут делаешь?

– Просто проходила мимо, – говорит она. – Давно не виделись.