Вне правил - Джон Гришэм

Наконец мы покидаем Дебаркадер, хотя это очень мучительно. Я бы предпочел остаться здесь до конца дня и просидеть всю ночь в ожидании – вдруг появится мой малыш и спросит: «А где мой катер?» Это было последнее место, где он видел своего отца. Если он просто заблудился, то вдруг найдет дорогу обратно? Мы в таком шоке, что не в состоянии соображать, и не можем смириться с мыслью о реальности случившегося.

Линн Колфакс говорит, что подобные случаи в его практике уже встречались и что самое лучшее сейчас – поехать к нему в полицию и обсудить дальнейшие действия. Это или похищение с целью выкупа, или исчезновение, или насильственный увоз. Разные варианты ставят разные проблемы.

Я отвожу мать в свою квартиру, где ею займется Напарник. Он будет присматривать за ней несколько часов. Она винит себя, что не была достаточно внимательна, и возмущается, что стерва Джудит ее словно не замечает.

– Как ты мог вообще на ней жениться? – спрашивает она.

«Наверняка она тебя заставила». Ты так считаешь, мам? Давай поговорим об этом позже.

У Колфакса на столе полный порядок, он держится уверенно, и это должно успокаивать. Но на нас с Джудит это не действует. Эйва – еще одна мать – сейчас в отъезде, и в Городе ее нет. Колфакс начинает с рассказа об одном похищении со счастливым концом. Однако большинство заканчивается плохо, и мне это хорошо известно. Я читал сводки. С каждым часом шансы на счастливый конец становятся все призрачнее.

Линн интересуется, подозреваем ли мы кого-нибудь. Родственника, соседа, извращенца, живущего неподалеку, или еще кого? Мы отрицательно качаем головами. Я уже думал о Линке Скэнлоне, но пока не готов назвать его имя. Похищение детей не его профиль. От меня ему нужно сто тысяч наличными, он хочет вернуть выплаченный мне гонорар, и я не верю, что он пойдет на похищение моего сына ради выкупа. Линк предпочтет сломать на этой неделе одну мою ногу, а на следующей – другую.

Колфакс говорит, что имеет смысл сразу предложить вознаграждение за информацию. По его словам, пятьдесят тысяч было бы хорошим началом. Джудит, родитель-опекун, заявляет:

– Я согласна.

Сомневаюсь, что у нее есть такая сумма в банке, но не возражаю.

– Я дам половину, – вставляю я.

В довершение ко всему приезжают родители Джудит, и их проводят в кабинет. Они обнимают дочь, и все трое долго плачут. Я стою у стенки как можно дальше от них. Моего присутствия они не замечают. Старчер живет у них половину времени, и они очень к нему привязаны. Я понимаю их горе, но так долго их всех ненавидел, что не могу на них даже смотреть. Когда они немного успокаиваются и спрашивают, как это произошло, я рассказываю. Колфакс изредка добавляет детали. Когда рассказ заканчивается, они убеждены, что это целиком моя вина. Отлично, другого я и не ждал.

В полиции мне больше делать нечего. Я прошу меня извинить, покидаю здание и возвращаюсь к Дебаркадеру. Полицейские по-прежнему там, осматривают местность вокруг ангара для лодок и никого не пускают в мужской туалет. Я перекидываюсь с ними парой слов, выражаю благодарность, и мне все сочувствуют. Приезжает Напарник, рассказывает, что мать выпила два мартини и немного успокоилась. Мы с ним расходимся, чтобы прочесать дорожки парка еще раз. Солнце садится, тени становятся длиннее. Напарник приносит мне фонарь, и мы продолжаем поиски до глубокой ночи.

В восемь вечера я звоню Джудит, чтобы узнать, как она. Она с родителями ждет у телефона новостей. Я предлагаю приехать и посидеть вместе с ними, но она благодарит и отказывается. У них там друзья, и мне там делать нечего. В этом я не сомневаюсь.

Я часами брожу по парку, разглядывая под лучом фонаря каждый мостик, трубу, дерево и насыпь из камней. Это самый ужасный день в моей жизни, и в полночь, когда он заканчивается, я сажусь на скамейку и не могу сдержать слез.